На это люди тоже отвлекаются. Чтобы забыть, что они состоят из мяса, которое любит гнить при любом удобном случае. Кастиэль не был циничным до того, как впервые оказался на краю могилы того, кто должен был растить его еще несколько лет. Он, черт возьми, не готов жить самостоятельно в восемнадцать лет!
- Я знаю отличный бар неподалеку, да и моя смена подходит к концу, - произнес консультант. Он был чуть повыше Кастиэля, весьма приятный на вид и, конечно, безопасный – это тоже дается вместе с умением распознать взгляд. Кастиэль только покачал головой – он не хотел бы показаться психом. Отказ в стиле: «Приятно познакомиться, я Кастиэль Джеймс Новак и уже представляю вас во фраке на атласных подушках для вечного сна. Если вы, конечно, не предпочтете кремацию. Я бы предпочел». Это гигиеничнее. Дороже, но уж на смерть можно скопить пару тысяч – чтобы не досаждать больше никому даже после смерти. Не очень приятно стать сюрпризом для детей следующего тысячелетия, которые придут на бывшее кладбище копаться в песочке.
Когда Кастиэль понял, что он представляет пластмассовых божьих коровок на резиночках маленькой девочки с лопаточкой, он решил уйти отсюда немедленно. Забыться, как только он умеет это делать - вернуться на работу, где нужны только руки и больше ничего.
- Извини, я подумал… - консультант выглядел несколько смущенным, как будто отказ его ошарашил и, как минимум, заставил сомневаться в себе. Он ведь вряд ли старше, чем сам Кастиэль – может быть, года на два. Так откуда в них такая разница? Это могила отца станет для Кастиэля пропастью перед всеми окружающими людьми? Да вот так взял и разбежался!
- Мне очень жаль, - чуть злее, чем это должно было прозвучать, пробормотал Кастиэль и схватил первый попавшийся пакет молока. Он, кстати, на кассе обнаружился кефиром той же фирмы, но для Кастиэля уже не было никакой разницы. Он кивнул продавщице, ожидавшей его решения и уже державшей палец на кнопке сброса товара, после чего сунул пакет кефира в сумку.
Ведь, если подумать, его не волнует смерть. В училища и медицинские университеты идут либо те, кто ее слишком боится и верит, что его научат избегать ее, или те, кто отлично знает, что она – просто конечная станция, до которой можно проехать чуть дольше, если знаешь как. Кастиэль быстро осознал, что он из последних. Ему не жалко.
Хуже всего то, что это был обычный инфаркт. Черт знает, почему инфаркты случаются в чертовы пятьдесят лет. И черт знает, почему родители вообще завели ребенка в таком позднем возрасте. Маму он потерял так рано, что ничего о ней не помнил. А теперь потерял и отца. Курение, жирная американская еда, отсутствие спорта и занудная работа в офисе – вот и вся жизнь отца. Сердце, предназначенное для нагрузок и не использовавшее свой резерв, не выдержало. Резервные системы организма, оставшиеся еще с тех времен, когда люди напоминали обезьян и боролись за жизнь, часто давали сбои – ведь за едой не нужно бегать, она лежит в магазине.
А ведь если бы это было убийство или несчастный случай, Кастиэлю было бы легче. Он мог бы орать, разбивать вазы, посуду, ненавидеть весь мир, всех, кто был бы в нем виноват – и тогда принять смерть было бы легче, потому что он никак не мог повлиять на нее.
А он даже не знал, что у его отца проблемы с сердцем. Ведь не так трудно отличить стенокардию от инфаркта, если знаешь, как. Кастиэль знал, но никогда не говорил об этом отцу, ведь его отец был, казалось, еще полным сил, невысоким и достаточно худощавым человеком с буйными кудрями и такой же буйной бородой. Он был слишком добрым, отстраненным и жил в своем мире: Кастиэль перестал рассказывать ему о том, что случается с ним за день, еще в школе. Ведь с таким же успехом Кастиэль мог рассказывать это же и салатнице. Но от нее получить хотя бы сочувствие в виде печального цвета стекла, из которого она могла быть сделана. Нет, не подумайте, Кастиэль не разговаривал с салатницами. Просто ему трудно извинить отца.
И тем более Кастиэль никогда не задумывался о том, что у него никого, кроме отца, больше нет. Были люди, с которыми общался отец, были приятели, с которыми общался Кастиэль, но жизнь разводила их быстрее, чем они успевали стать настоящими друзьями. Когда отец был жив, Кастиэлю не нужно было об этом думать, как и о том, как жить самостоятельно. Несмотря на то, что ему уже давно исполнилось восемнадцать, он не стремился сбежать из дома, потому что, фактически, он и был дома один – отец лишь приходил поздно вечером и так же рано уходил. Они жили скромно, но нельзя сказать, чтобы Кастиэлю пришлось во всем себе отказывать. Они просто жили.
По тем временам законодательство прославленных Штатов упустило детей, которые становились сиротами в возрасте от 18 до 21, потому что, фактически, они могут считаться взрослыми людьми и жить отдельно, но не имеют никаких юридических прав, тогда как и опекун им может быть не нужен. Это стало основой для прямо-таки отличного начала следующего дня.
