95. И тот мирился с положением, не без слез, конечно, но желал сносить это, но когда разбросанные в разных местах гарнизоны стали сниматься с места, отовсюду поднялся к небу вопль бедняков, богачей, рабов, свободных, мужчин, женщин, юношей, стариков, которые считали, что враги чуть уже не вторглись и ожидали, что едва искорененный бедствия разрастутся снова. Особенно же женщины, от которых родились дети у воинов, те, показывая, как прочих детей, так и грудных младенцев и, потрясая ими вместо ветви просителя, молили не предавать их. 96. Когда цезарь услыхал об этом, он увещевал посланцев из Италии уводить воинов по другой дороге, на далеком расстоянии от того города, где он имел свою резиденцию и проводил время. Он боялся, полагаю чтобы они не поступили так, как они, к счастью, поступили в самом деле. А когда те не обращали внимания на его слова, но ввели авангард, с коим связано прочее войско, вся толпа стала молить их оставаться и охранять все то, ради чего они положили столько труда, а воины жалели молящих и были недовольны предстоящим путем. 97. Узнав это, цезарь сказал в их собрании перед городом, с обычного возвышения, речь [73] того содержания, что не приходится выбирать там, где уже состоялось решение высшей власти. В молчании выслушав длинную речь и ничего не сказав в ответ, уже вечером, а точнее около полуночи, надев оружие, воины [74] окружив царский дворец, в кликах своих давали ему высший сан и звание. 98. А он гневался на происходившее, но ничего нельзя было поделать иного, кроме запрещения кому-либо прикасаться к внутренним засовам дверей. С наступлением же дня, выломав двери и обнажив мечи, они повлекли его на помост и произошла долгая борьба между доводами благоразумия и возгласами, при чем он излагал то, чем рассчитывал удержать их, а те хотели одолеть криком. 99. Когда же он уклонялся от золотой диадемы и прибегал к древнему закону, некто, человек высокого роста и превосходный во всех отношениях, став позади его, возлагает на его главу ожерелье, которое носил [76], и ему сообщено было высшее достоинство. Итак, уступив по принуждению и не быв в состоянии остановить кипучий натиск такой массы гоплитов, он на самих давших ему новое звание положил почин проявлению своего повелительного духа. 100. Вместо того, чтобы думать о том, какое дает им вознаграждение, и задабривать их большими подарками, он объявил, что его решение надо считать законом. А решил он, чтобы никого из противников совершившегося переворота не подвергать никакому наказанию, не обнажать на них меча, ни взором не пугать, ни словом огорчать, но как бы обошлись с ними и случае участия их в деле, так отнестись к ним, не смотря на их противодействие ему. 101. А между тем, кто бы не поощрил, напротив, и тех, кто был равнодушен к таким поступкам, но не так он. Он не хотел осквернить своего царства кровью по обвинению в тирании. Поэтому он приказал соблюдать умеренность. И те, кто трепетали, явились снова радостными и ободрившимися, и обступили тронь, признательные за то, что их не казнили. 102. Они отплатили за это неподобающим образом. За благодеяние они не связали [77], по пословице, а захотели убить, внушив надежды тому из евнухов, на главном попечении коего была его спальня. И когда уже убийство приближалось, воин впал в транс под воздействием Аполлона, стал пророчить о предстоящем и призывать толпу на помощь, а та сбежалась и расследовала заговор. А самое важное, что даже тот, кто был в этом пособником, не был казнен. 103. Видя же, что приверженцы императора злоумышляют в его ближайшей среде и иной раз дерзают даже заявлять, что лучше вернуться к прежней власти и отказаться от настоящей, он, признав единственными пригодными советниками в таких обстоятельствах богов, на свой опрос их услыхал, что надо остаться в том положении, какое он занял [78]. 104. Получив же приговор с неба и общий приговор войска, стал посылать по городам начальников, хороших на смену дурным [79], вместо невеж образованных, и собрал войско из людей, доведенных крайностью до разбойничества, тех, которые, поддержав его в его опасном предприятии, потерпев неудачу, заняли дороги, снискивая пропитание преступными доходами. Призвав их в состав войска и дав им разрешение явиться, одних он отвратил от беззаконий, а путников освободил от ужасов. 105. Явившись потом на Рейн и показавшись лично у варваров и вторичными клятвами скрепив договор, он устремился в подневольную борьбу, точнее в преемству скипетра, без битвы, с своим родственником. Ведь он знал, слышав то от богов, что произойдет.
{73 См. речь Юлиана у Амм. Марц. XX 4, 12.}
{74 См. Амм. Марц., XX 12. Сцена бунта рисуется очень сходно с Либанием.}
{75 Юлиан, и при переговорах с Констанцием, Zosim., III 9, 3, готов снять диадему. - сноски в тексте нет}
{76 См. Julian., ер. ad Athen., pg. 284 D ουκ οίδα ούτινος μοι στρατιώτου δόντος μανιάκην περιε&έμην καΙ ηλθον εις τά βασίλεια. Amm. Marc, XX 4, 18: «некто, по имени Мавр, сорвал с себя цепь, которую носил как знаненоносец, и дерзко возложил ее на голову Юлиана»}
