111. Итак с этой поры он понесся, подобно бурному потоку, преодолевая постоянно все преграды, опережая занятием мостов, представая пред непредусмотрительным врагом [86], принуждая его отвращать взор, в другую сторону, а сам, подступая ему прямо на встречу, заставляя одного ожидать, а предпринимать другое, когда не видно было рек, пользуясь сухопутьем, а в плаванье пускаясь с немногими воинами, всякий раз, как было можно, предоставляя начальникам сидеть на границах, а самыми городами, над коими они были поставлены, уже владея, действуя убеждением, принуждением, обманом. Таков был между прочим и следующий. Обрядив в доспехи взятых в плен воинов своих солдат, он послал их на крепко огражденный город, а население последнего приняло подходивших воинов за своих и, раскрыв ворота, впустило противника. 112. А самым отрадным было то, что, присвоив прекрасную Италию, присоединив к своим владениям самое воинственное племя, иллирийцев, и много сильных городов и земли достаточно дли большего царства, нигде он не встретил надобности в битве и кровопролитии, но достаточно было для того его рассудительности и общего желания иметь себе владыку. Величайший же подмогой были ему письма труса и изменника к варварам, которые и в плавании, и на походе он прочитывал городам, прочитывал войскам, противопоставляя собственные труды этим бесподобным посланиям. Эти послания тому делали слушателя врагом, а Юлиану прибавляли приверженцев, хотя при этом он вел с собою лишь малую часть того войска, каким располагал тот. 114. Но все же тотчас отложились Македоняне, отложилась и Греция и подхватила тот момент, какого молила у богов молчаливо и без жертвенников, ибо таковых не было. И открыть был, действительно, и храм Афины, и храмы прочих богов, сам император открывал их и чтил приношениями, и сам принося жертвы, и других к тому увещевая [86]. 115. Зная же, что и боги подвергались суду у афинян, он пожелал дать отчет в своих действиях, а Эрехфеидов император ставил судьями, посылая оправдательную речь в письменном виде [87]. Это потому, что он считал выгодой тирана избегать суда, а императора подвергаться отчету в том, что он делал. Мимоходом он своими посланиями положил конец разладу, проникшему в среду священных родов, некоторым образом разбившему город на два лагеря, дабы в единодушии и мирно свершались отеческие обряды богам. 116. И афиняне, спустя долгий промежуток времени, стали приносить жертвы богам и молили богов о том, что последние намеревались даровать и без чьей либо молитвы, а Юлиан шел вперед, разбив свои силы на три части, и при том не смотря на то, что Фракия была занята противником. Он надеялся, что с этим справится тотчас, а явившись на Босфор, остановить переправу других сил. 117. А к нему между тем, уже мчали кони из Киликии вестников с сообщением о кончине при Кренах старшего императора, коего, пока он грозил пуще Ксеркса и придумывал, как поступить с личностью врага, — он раньше, чем схватить, воображал своего супостата уже в своих руках, — Зевс, по Софоклу, «великий ненавистник хвастливых речей горделивого языка» [88], сковав недугом, унес. 118. И вот прочим весть эта представлялась вымыслом, обманом и хитростью, которой нельзя доверять, а он, потребовав книгу из какого то ларца, показал предсказание, которое весть эту предваряло за много времени и ею подтверждалось, и что они шли, как посланцы бога, обещавшего ему победу, незапятнанную кровью, и увещающего торопиться, дабы кто-нибудь не дерзнул, в виду дальнего его отсутствия, захватить царскую власть. 119. Итак, прочитывая то предсказание и видя, что воина получила такое превосходное и дорогостоящее разрешение, и слыша о кончине человека, который питал против него злобу дикого кабана, он не обратился к пиру, попойке и удовольствиям с мимами, но в момент, когда пророчества исполнились, земля и море достались во власть ему, никто не оказывал сопротивления, и все признавали, что весь мир принадлежит/в одному, когда ничто не вынуждало его делать что либо вопреки своим желаниям, и все дворцы растворились для него, он ударился в плач и слезы катились на оракул. 120. И ничего не было сильнее природных привязанностей, и первый вопрос труп, и где тело и оказываются ли ему должные почести. Так был он порядочен в отношении к тому, кто готов был с ним поступить на манер Креонта [89]. И на этом, в заботах об отшедшем, он не остановился, но спустился в гавань великого города, собрав всю толпу и, пока еще его везли по морю, рыдал. Он дотронулся руками до гробницы, сбросив все инсигнии царской власти, кроме хламиды, не желая осуждать мертвого за замыслы его души.
{86 ηα&ενάονοι, см. наш перев,, стр. 138, 2.}
{86 См. письма, отмеченные у нас, стр. 41, 2, orat. 1 121.}
{87 Срв. Juliani ер. ad senatum populamque Atb.}
{88 SophocL, Antig., 127.}
{89 Срв. Софокл, Antig., ѵ.ѵ. 198 sqq.}
