10. А они обучение красноречию всячески преследовали, унижая его адептов, поощряя друг друга наблюдать, чтобы ни один просвещенный человек не вкрался к нему в дружбу, а вводили бледных, врагов богам, тех, что держатся около могил, чей гордостью служит издевательство над Гермесом и Зевсом и теми, кто правят с ним, и снова возводили в значительное положение секретарей, которые были ничем не лучше своих слуг, ни душою, ни искусством рук, а некоторые и хуже, одни в том или другом, другие в обоих отношениях. 11. И перемена бывала очень быстра. Сын повара, валяльщика, уличный шатун, тот, для кого роскошью было не быть голодным, ни с того, ни с сего восседает на благородном коне, важная персона, брови подняты, толпа слуг — провожатых, большой дом, обширные поместья, льстецы, пиры, золото. И если кто и из риторов получал какой либо административный пост, даруемый этими, он получал его в награду за лесть. Если бы они были благоразумны, им лучше было бы стать еще скромнее, чем превозноситься этим. Но презренные и пьянствующие евнухи дошли до такой степени разнузданности и так обнаглели, что, приводя секретарей, сажают их на трон префектов. И доблестный Констанций радовался, как будто счастливо обретя единственное средство спасения государства.
12. И вот, как ты думаешь, видя это, юноши в школах не раз говорили себе: «Что мне за выгода в этих нескончаемых трудах, с какими необходимо пройти много поэтов, много риторов, всяческие другие сочинения, а когда настанет конец труженичеству, самому ходить без почета, а благоденствует другой?» 13. Да что говорить о юношах? Отцы их, люди, испытанные в красноречии, на основании таких соображений, воспитывали своих сыновей, сочетав эти занятия с теми, питая уважение к красоте слова, но видя, что сила в другом. И так и сами они терпели урон в том предмете (в красноречии) из за этого (искусства письма) и прочих приводили в уныние, что красноречия недостаточно для благоденствия. 14. Всякий может определеннее усмотреть язву времени, если обратить внимание на воинов из Афин. После плаща, и лицея, и речей, и вступлений, и, клянусь Зевсом, Аристотеля, шаровары и пояс служащих в царском ведомстве по грамотам, которые из дворца должны посылаться во все стороны.
15. Это зло, задевшее и афинян, сильнее охватило моих учеников и больше повредило им, потому что не тожественно и не сходно преподавание в Египте, в Палестине, в Афинах, и там, где я преподаю. Где в равной степени можно слышать об удаче секретарей и видеть их воочию? И слышать рассказы о их блестящих входах и выходах, с зарею первых, поздним вечером вторых, и самим быть в числе могущих рассказать? Итак одно было у тех, живущих вдали, что меньше причиняло вреда, а другое, одинаковое в трех городах, Константинополе, Никомедии, Антиохии. Это именно и служило мне важнейшей преградой и притупляло рвение юношей, что не было выставлено наград за труды, которые склоняли бы к терпеливой работе, как где то говорит Платон. Но мы знали бы что он говорит, и без его слов: «То, что в чести, в том люди всегда и изощряются, а то, что находится в бесчестии, то забрасывают». 16. Итак, если красноречие было бы в числе профессий, чтимых Констанцием, учитель плохо воспользовался благоприятным временем; если же никто из людей более образованных не друг ему и не ораторы, а те, которые быстры в письме под диктовку, получали высшие отличия, что удивительного, если некое оцепенение в занятию красноречием овладело юношами?
17. Это зло и эту тучу устраняете император Юлиан, который одновременно носил в руках и оружие, и книги, навьючив на многих верблюдов это бремя, не вино, благовония и мягкие постели, что большею частью, следовали за его предшественником. И труд был юношам слаще лени, как ахейцам война — плавания, после того порыва, который они восприняли от Афины.
18. Но это поправление сделало кратковременным неправое оружие в персидской земле, которое его убило, а юношей снова отбило от ученья. Но если бы злой демон не позавидовал городам, человеческая жизнь, во всем преуспев, в особенности достигла бы высокого превосходства в красноречии.
