1. Давно некоторые люди, неотесанные и ничего не стоящие, но высоко себя ставящие, разражались против меня и моих учеников всякими злословиями, против них, что они ничему не научились, против меня, что я не умею учить. 2. По пока они так поступали тайно, в потемках, с боязнью, чтобы я не узнал, я молчал, полагая, что для меня достаточно возмездия им в том страхе, с каким они наносят такие обиды. Но после того, как они дошли до такой разнузданности, вследствие недобросовестной наживы, что уже и в явь наносят оскорбления, на площади, в присутствии многих, я попытаюсь помочь себе и доказать им самим и обманутым ими, нет ли за мною некоторой опытности в красноречии. 3. Негодуя на этих людей, которые не знают собственной беды, а с легкостью испытуют души прочих, особенно сердит я, сказал бы я, за то, что они ставят меня в необходимость самовосхваления и вынуждают меня к тому поступку, которого я всегда избегаю, сказать нечто о той пользе, которая мною принесена другим. 4. Но если бы возможно было мне устранить обвинения, воздержавшись от этих речей, я поступал бы нехорошо, распространяясь в похвалах себе. Но так как в моих одобрительных о себе речах заключается доказательство неправды их сообщений, вы по справедливости должны бы извинить мне, когда я не могу поступить в ущерб своему их изобличению. Ведь было бы бессмысленным оратору бояться скорее истины похвал, чем клевет, которые уже долгое время сочинялись против меня некоторыми.
5. Именно некоторые, и сидя, и походя, говорят, что я искусен в составлении речей и выдвигаюсь из толпы, но учитель не такой. Тут они тотчас задают вопросы «Кто из посещавших школу этого человека отличился в судебных процессах? Кто в ряду декурионов? Кто с трона учителя? Кто с трона правосудия?» И предупреждая вопрошаемых, дарят их ответом: «Никто». 6. Я же несколько позже докажу, что есть некоторые из людей, меня посещавших, которые приобрели славу своим искусством говорить. Но допустим, теперь их заявление, что «никто», истинно. Что же? Неумение других тотчас надо ставить мне в обвинение? Если, в самом деле, или сам я ничего не знаю из того, что следовало бы знать тому, кто берется учить, или из зависти я скрываю про себя свое искусство, или некоторая небрежность портить мое преподавание и юношам дается меньше того, что нужно, или, хотя я даю, сколько нужно, но ленивых из тех, кто не желают воспринимать учения, я не бранил, пусть любой меня бранить, обвиняет, порицает, скорее даже, подав письменный донос, вчинает процесс и подвергает меня наказанию за многие города, мною обманутые, и самое главное, за молодежь, которой мною нанесен ущерб. Если же есть у меня некоторая опытность в красноречии и все, что я знаю, я даю, и все средства, сколько дозволительно, употребляю и против нерадивых, на одних удары, на других слова, более хлесткие, чем плетка, то насколько справедливее и человечнее искать причины этого обстоятельства в другом .чем нибудь, нежели клеветать на безвинного? Но так как, хотя причина этого на виду у всех, вы не хотите её видеть, то сейчас увидите ее по нашему указанию.
7. Большой вес в каждом предмете деятельности имеет благоприятность обстоятельств. С нею все может идти и быстро, и успешно. Если же обстоятельства неблагоприятны, тщетно рвение людей, берущихся за дело. В самом деле, какая удача мореходцам, когда ветры противны, или сеятелям, когда атмосфера нездорова? И полководцу обстоятельства верный союзник, и послу, и всякому вообще занятию и профессии. Обстоятельства, каких еще не бывало раньше, говорит Фукидид, двинули на Аттику лакедемонян. Я же вступил в некое грозное безвременье, под давлением нужды, о которой говорить не время.
8. «Какое же безвременье разумеешь ты?», скажет иной. — Констанция и его царствование. Получив от отца искру злополучия, он довел его до полного разгара. Тот лишил богатства богов, а он срыл храмы и, вычеркнув всякий священный закон, предался тому, что мы знаем, распространяя бесчестие с святынь на красноречие. Понятно. Близки, полагаю, и сродни эти две области, святыни и речи. 9. И философов, и софистов, и всех тех, кто принадлежать к таинствам Гермеса и Муз, никого из них никогда не призывал он во дворец, не видал, не хвалил, не сказал им ничего, не слыхал их голоса, а любил и держал при себе и делал своими советниками и учителями варваров, некоторых евнухов — сущую гибель. Для них он отказался от дел царства, а сам давал лишь имя ему, и облачение царя, власть же—их.
