9. И свидетелями того, что я никогда бы не мог сказать о необходимости бежать, являются они сами, в том, как они поступили: Собираясь отправиться в деревню и приняв такое решение, они удалились спешно, с большою хитростью скрывшись незаметно, выполнив свое намерение раньше, чем заявить о нем, из боязни, как бы не услыхать останавливающих их речей, при том обладающих силою, достаточною для убеждения.
10. Итак, ставши сами для себя виновными в отсутствии обучения, они дерзают винить в своем решении того, кто был удручен тем, что они лишили себя моего руководства, как если бы кто нибудь, добровольно явившись в безводное место, пришедши затем к источнику, от которого держался вдали несколько дней, стал винить истоки, указывая, сколько дней не пил. А они сказали бы ему: «Но вода текла через нас и желавшего пить мы не отгоняли».
11. Да, ради Зевса, если бы кто, оставив страну, причастную лучам солнца, явившись во мрак Киммерийцев, пробыв там несколько месяцев, и явившись потом в прежнее место, которого лишился по доброй воле, стал винить того или другого человека, непричастного к тому, разве бы он не был клеветником? Ты сам для себя пожалел света. Так сам себе и предъявляй обвинение.
12. Итак то, что они явились туда из жажды безделья, а притворяются, будто принадлежать к числу работающих с охотой, ясно и из того, как они пренебрегли средствами для запоминания древних речей, ясно и из того, как юноша вернулся ожиревшим, наростив себе тела. А большим доказательством того же является, что возвращение его последовало после весьма многих. А тот, кто одно сделал быстро, другое медленно, разве не признает, даже молчаливо, что одному рад, другим тяготится?
13. И если бы вам было какое-нибудь дело до речей, вы брали бы пример с меня, оставшегося. И то же бы сделали и вы, если бы вы признавали, что я лучше вас видел, как надо поступать, если не по чему либо другому, то по зрелости своих лет, а мы знаем, как много приписываете возрасту глава поэтов. В действительности, осудив меня, будто я жажду смерти, а себя самих признав рассудительными, вы повредили деревенскими удовольствиями делу Муз. После того как, наконец, вы решили вернуться, как могли вы винить меня тут, будто вы жаждали моих наставлений, а я не давал вам участвовать в них?
14. Но я не переставал, и раньше перемены обстоятельств к лучшему, отправлять свои обязанности, но, с столь большего числа учеников спустившись до двенадцати, потом до семи, я не стал менее рачительным, но ходил в школу ради столь малого числа, и при том не менее ретиво, чем раньше, и каким был я среди большего количества учеников, таким оставался и среди столь немногих, нимало не изменив правилам этого дела. И даже возникло некое лестное наименование оставшимся от самого того факта, что они остались. И вам можно было бы быть в числе них, если бы вы хотели. На самом деле, пропьянствовав столько дней, вы явились горячими радетелями слова и ожидаете, что ваши попреки против меня восторжествуют по давности времени.
15. «Да, говорит он, мы провели много дней в состязаниях [5] с Гомером и Демосфеном». Причину этого можно найти в обстоятельствах, а не во мне. С одним вы покончили и о быстроте умалчиваю, а писать более законченным стилем нельзя было тотчас же, но надо было сперва пройти одну книгу и пройти при том не одному, но с другими девятью юношами или большим числом, но никак не меньшим. Таких не оказывалось.
{5 Срв. ер. 407. 187.}
16. А установлять новый порядок из за одного какого-нибудь безумствующего было бы самым бестолковым шагом и клало бы тень на прежнее время. Поэтому другой вместо меня, давая то, что прочел, поступал так согласно моему решению. И он был при этом так полезен, что вы ни в чем не упрекали его и нередко восхищались, хотя вы умели злословить. Так то преподавание велось им, а что сочинялось в виде состязаний, то я исправлял и установлял, и двое служили вам вместо одного. Итак это не значило ничего не делать, но то было двойным выигрышем.
17. Если же ты говоришь мне о болезни в сочленениях, ты винишь Судьбу, а не меня. Ведь не скажешь же ты, чтобы я выражал пожелание болезни, пожелание того, чтобы день и ночь кричать от боли и проводить время больше в обществе врачей, чем среди книг. И преподавание не было мне более в тягость, чем те тягостные и принудительные средства, какие употребляли врачи и которые были мучительнее той муки, успокоить которую они пытались.
Так я много доискивался средств в помощь сочленениям, но они оказались ничего не содержащими, кроме надежды.
