(56) И вот тогда, после этого приговора, когда Оппианик — по существу и всеобщим мнением, но еще не законом и не объявлением приговора — уже был осужден, Габит все же не сразу привлек Оппианика к суду. Он хотел узнать, относятся ли судьи так строго только к тем людям, в чьих руках, как они установили, оказался яд, или же считают достойными кары также, и тех, кто задумал такое преступление и знал о нем. Поэтому он тотчас же привлек к суду Гая Фабриция, которого он, ввиду его близкого знакомства с Оппиаником, считал сообщником в этом преступлении, и ввиду тесной связи между этими двумя делами добился разбирательства в первую очередь. Но тут уже Фабриций не только не стал приводить ко мне жителей Алетрия, моих соседей и друзей, но и сам уже не мог найти в них ни защитников, ни предстателей[590]. (57) Пока еще ничего не было решено, я, по своей доброте, считал своим долгом защищать не чужого мне человека даже в подозрительном деле, но всякую попытку поколебать уже вынесенный приговор признал бы бессовестной. Поэтому Фабриций, оказавшись в беспомощном и безвыходном положении, ввиду самого́ характера своего дела, обратился к братьям Цепасиям, людям расторопным, жадно хватавшимся за любую представившуюся им возможность произнести речь и считавших это за честь и выгоду для себя[591]. (XXI) Вообще в таких случаях допускается, можно сказать, большая неправильность: при болезни человека, чем она опаснее, тем более известного и более сведущего врача к нему приглашают; напротив, при наличии угрозы гражданским правам, чем положение труднее, тем к более слабому и менее известному защитнику обращаются. Или это, быть может, объясняется тем, что врач должен проявить одно лишь свое искусство, а оратор, кроме того, поддерживает обвиняемого и своим авторитетом? (58) Итак, обвиняемого вызывают в суд, слушается дело, коротко, словно приговор уже вынесен, обвиняет Каннуций; начинает отвечать, сделав очень длинное вступление и начав издалека, старший Цепасий; вначале речь его слушают внимательно; приободрился Оппианик, который уже пал духом и был в отчаянии; стал радоваться и сам Фабриций; он не понимал, что судьи поражены не красноречием его защитника, а его бесстыдной речью. Но когда оратор приступил к самому делу, он, так сказать, к тем ранам, какие подсудимому нанес разбор дела, стал прибавлять новые, так что, как он ни старался, иногда, казалось, он не защищал подсудимого, а действовал по сговору с обвинителем[592]. И вот, когда он считал, что говорит чрезвычайно тонко, пользуясь самыми убедительными выражениями, взятыми им из тайников своего искусства («Бросьте взгляд, судьи, на участь человека, на превратность счастья, на старость Гая Фабриция!»), и когда он, желая придать своей речи красоту, несколько раз повторил это «Бросьте взгляд!», он сам бросил взгляд — но Гай Фабриций уже успел встать со скамьи подсудимых и ушел, понурив голову. (59) Тут судьи рассмеялись, а рассерженный защитник стал жаловаться, что ему испортили всю защиту, не дав досказать речь до конца от того места: «Бросьте взгляд, судьи!». Еще немного — и он бросился бы преследовать Фабриция, чтобы схватить его за горло и привести к его скамье, дабы иметь возможность закончить свою речь. Таким образом, Фабриций был осужден, во-первых, своим собственным приговором, что самое главное, во-вторых, силой закона и голосами судей.
