(XXIII) В самом деле, я хочу спросить тебя, Тит Аттий[595], уже оставив в стороне все прочие доказательства: считаешь ли ты, что и Фабриции были осуждены безвинно, что и в тех судах, в которых один подсудимый получил оправдательный голос одного только Стайена, а другой подсудимый сам себя осудил, судьи были подкуплены? Но если те люди были виновны, то в каком, скажи, преступлении? Разве им ставили в вину что-либо другое, кроме попытки добыть яд, чтобы отравить Габита? Разве в тех судах была речь о чем-либо, кроме этого покушения на жизнь Габита, которое было устроено Оппиаником при посредстве Фабрициев? Ничего, повторяю, ничего другого вы не найдете, судьи! Память о тех делах жива, официальные записи сохранились[596]; уличи меня, если я говорю неправду; прочти показания свидетелей; укажи, в чем именно, кроме соучастия с Оппиаником в попытке отравления, подсудимых во время слушания их дел, не говорю уже — обвиняли, но хотя бы упрекали. (63) Можно высказать много соображений, которые докажут неизбежность вынесенного тогда приговора, но я опережу ваши ожидания, судьи! Ибо, хотя вы слушаете меня с таким вниманием, с такой благосклонностью, как, пожалуй, не слушали никого, однако ваше молчаливое ожидание уже давно зовет меня дальше и, как мне кажется, говорит: «Что же? Ты отрицаешь, что тот суд был подкуплен?» — Не отрицаю этого, но утверждаю, что он был подкуплен не Габитом. — «Кем же, в таком случае, был он подкуплен?» — Мне думается, во-первых, если бы исход того суда был сомнителен, все же более вероятным был бы подкуп его человеком, боявшимся, что он сам будет осужден, а не человеком, опасавшимся, что другой человек будет оправдан; во-вторых, — так как никто не сомневался в том, какой именно приговор неминуемо должен быть вынесен, — скорее можно было предполагать подкуп суда тем человеком, который, из известных соображений, не был уверен в благополучном для него исходе суда, а не тем, кто мог быть вполне уверен в благоприятном для него приговоре; наконец, вернее, что суд был подкуплен тем, кто дважды потерпел неудачу у этих судей, а не тем, кто дважды доказал им свою правоту. (64) Всякий, каким бы недругом Клуенцию он ни был, бесспорно, согласится со мной в одном: если факт подкупа суда установлен, то суд был подкуплен либо Габитом, либо Оппиаником; доказав, что он был подкуплен не Габитом, я уличу Оппианика; установив, что это сделал Оппианик, я сниму подозрение с Габита[597]. Таким образом, хотя я уже достаточно ясно доказал, что у моего подзащитного не было никаких оснований подкупать суд, из чего можно заключить, что суд был подкуплен Оппиаником, все же рассмотрим вопрос об этом особо.
(XXIV) Не стану приводить тех доказательств, которые уже сами по себе вполне убедительны: подкупил тот, кому грозила опасность, кто боялся за себя, кто не видел другой возможности сохранить свои гражданские права, кто всегда отличался исключительной наглостью. Таких доводов можно привести много; но коль скоро я знаю одно обстоятельство не спорное, а ясное и несомненное, то не вижу необходимости перечислять отдельные доказательства. (65) Я утверждаю, что Стаций Аббий дал судье Гаю Элию Стайену большую сумму денег для подкупа суда. Разве кто-нибудь отрицает это? Обращаюсь к тебе, Оппианик, к тебе, Тит Аттий! Ведь вы оба оплакиваете осуждение этого человека, один — чтобы показать свое красноречие, другой — молча, из сыновнего чувства. Посмейте только отрицать, что Оппианик дал деньги судье Стайену, отрицайте это, повторяю, отрицайте! Уступаю вам свою очередь. Что же вы молчите? Разве вы можете отрицать, что вы потребовали возврата этих денег, признали их своими и забрали их? Каким же наглым надо быть, чтобы говорить о подкупе суда, когда вы признаете, что ваша сторона дала деньги судье до суда, а после суда их у него отобрала! (66) Каким же образом все это произошло? Я ненадолго вернусь к событиям прошлого, судьи, и все, остававшееся в течение долгого времени скрытым и неизвестным, вам открою, так что вы увидите это воочию. Прошу вас выслушать мою дальнейшую речь с тем же вниманием, с каким вы слушали меня до сего времени, и, право, я не скажу ничего, что не было бы достойно этого собрания и его безмолвия, достойно интереса и внимания, какое вы проявляете.
