(29) «Какой вред, — говорит он, — может все это причинить Гаю Марию, когда он уже бесчувствен и мертв?» Но разве это так? Неужели Гай Марий стал бы переносить такие великие труды и подвергаться таким опасностям в течение всей своей жизни, если бы он, в своих помыслах насчет себя и своей славы, не питал надежд, выходивших далеко за пределы человеческой жизни? Итак, разбив в Италии на голову бесчисленные полчища врагов и избавив государство от непосредственной опасности[821], он думал, что все его деяния умрут вместе с ним, — и я должен этому верить? Нет, это не так, квириты, и всякий из нас, славно и доблестно служа государству и подвергаясь опасностям, надеется на признательность потомков. Вот почему, не говоря о многих других причинах, я думаю, что помыслы честных людей внушены им богами и будут жить века, что все честнейшие и мудрейшие люди обладают даром предвидеть будущее и обращают свои помыслы только к тому, что вечно. (30) Вот почему душу Гая Мария и души других мудрейших и храбрейших граждан, которые после их земной жизни, по моему убеждению, переселились в священную обитель богов, я привожу в свидетели своего обещания бороться за их доброе имя, их славу и память точно так же, как за родные храмы и святилища, и я, если бы мне пришлось взяться за оружие в защиту их заслуг, сделал бы это с такой же решимостью, с какой за него взялись они, защищая всеобщее благополучие. И в самом деле, квириты, не долог путь жизни, назначенный нам природой, но беспределен путь славы. (XI) Поэтому мы, возвеличивая тех людей, которые уже ушли из жизни, подготовим для себя более благоприятную судьбу после смерти. Но если ты, Лабиен, относишься с пренебрежением к людям, видеть которых мы уже не можем, то не следует ли, по твоему мнению, позаботиться хотя бы о тех, кого ты видишь? (31) Я утверждаю: из присутствующих здесь, — если только они находились в Риме в тот день, который ты делаешь предметом судебного следствия, и были взрослыми, — не было никого, кто бы не взялся за оружие и не последовал за консулами. Значит, всех тех, о чьем тогдашнем поведении ты можешь догадаться, приняв во внимание их возраст, ты, привлекая Гая Рабирия к суду, обвиняешь в уголовном преступлении. Но, скажешь ты, Сатурнина убил именно Рабирий. О, если бы он это совершил! В таком случае я не просил бы об избавлении его от казни, а требовал награды для него. И право, если Сцеве, рабу Квинта Кротона, убившему Луция Сатурнина, была дарована свобода, то какая достойная награда могла бы быть дана римскому всаднику? И если Гай Марий за то, что он приказал перерезать водопроводные трубы, по которым вода поступала в храм и жилище Юпитера Всеблагого Величайшего, за то, что он на капитолийском склоне… дурных граждан… [Лакуна.]
(XII, 32) Вот почему при рассмотрении этого дела, предпринятом по моему предложению, сенат проявил не больше внимания и суровости, чем проявили вы, выразив свои чувства жестами и криками и отказав в своем согласии на раздачу земли во всем мире и, в частности, в знаменитой Кампанской области[822]. (33) Как и человек, возбудивший это судебное дело, я во всеуслышание говорю, заявляю, утверждаю: нет больше ни царя, ни племени, ни народа, которые внушали бы вам страх; никакое зло, проникающее к нам извне и чуждое нашему строю, не может прокрасться в наше государство. Если вы хотите, чтобы было бессмертно наше государство, чтобы была вечной наша держава, чтобы наша слава сохранилась навсегда, то нам следует остерегаться мятежных людей, падких до переворотов [, остерегаться внутренних зол] и внутренних заговоров[823]. (34) Но именно против этих зол предки ваши и оставили вам великое средство защиты — хорошо известный нам призыв консула:
