(IX) Но, скажешь ты, был осужден Гай Дециан[816] (о котором ты говоришь так часто) за то, что он, при горячем одобрении со стороны честных людей обвиняя Публия Фурия, человека, запятнавшего себя многими позорными делами, осмелился на народной сходке сокрушаться о смерти Сатурнина; Секст Тиций[817] тоже был осужден за то, что хранил у себя в доме изображение Луция Сатурнина; этим своим приговором римские всадники установили, что дурным гражданином, недостойным оставаться в числе граждан, является всякий, кто, храня у себя изображение мятежника и врага государства, тем самым чтит его после его смерти, всякий, кто вызывает сожаление о нем среди мало осведомленных людей, возбуждая их сострадание, или же кто обнаруживает намерение подражать его преступным деяниям. (25) Поэтому я не понимаю, Лабиен, где мог ты найти это хранящееся у тебя изображение Луция Сатурнина, так как после осуждения Секста Тиция не находилось никого, кто бы осмелился хранить у себя это изображение. И если бы ты об этом слышал, или, по возрасту своему, мог об этом знать, ты, конечно, никогда бы не принес на ростры, то есть на народную сходку, того изображения, за которое Секст Тиций, поместивший его у себя в доме, поплатился изгнанием и жизнью; ты никогда бы не направил свое судно на те скалы, о которые, как ты видел, разбился корабль Секста Тиция и где потерпел кораблекрушение Гай Дециан. Но во всем этом ты допускаешь оплошность по своей неосведомленности. Ведь ты взялся вести дело о том, чего ты помнить не можешь; ибо оно еще до твоего рождения стало достоянием прошлого, а ты передаешь в суд такое дело, в котором, если бы тебе позволил твой возраст, ты, конечно, принял бы участие сам. (26) Или ты не понимаешь, прежде всего, кто такие те люди и как славны те мужи, которых ты посмертно обвиняешь в величайшем преступлении, затем — скольких из тех, которые живы, ты тем же обвинением подвергаешь величайшей опасности, угрожающей их гражданским правам? Если бы Гай Рабирий совершил государственное преступление тем, что взялся за оружие против Луция Сатурнина, то некоторым оправданием ему мог бы тогда служить его возраст. Ну, а Квинт Катул, отец нашего современника, отличавшийся величайшей мудростью, редкостной доблестью, исключительной добротой? А Марк Скавр, человек известной всем строгости взглядов, мудрости, дальновидности? А двое Муциев, Луций Красс, Марк Антоний, находившийся тогда во главе войск вне пределов города Рима, — все эти люди, проявившие в нашем государстве величайшую мудрость и дарование, а также и другие, занимавшие разное положение, стражи и кормчие государства? Как оправдаем мы их после их смерти? (27) Что будем мы говорить о тех весьма уважаемых мужах и выдающихся гражданах, римских всадниках, которые тогда, вместе с сенатом, защитили неприкосновенность государства, о тех эрарных трибунах[818] и гражданах всех других сословий, которые тогда взялись за оружие, защищая всеобщую свободу? (X) Но зачем говорю я обо всех тех людях, которые повиновались империю консулов? Что будет с добрым именем самих консулов? И Луция Флакка, жреца и руководителя священнодействий, человека исключительно ревностно относившегося к своей государственной деятельности и к выполнению своих должностных обязанностей, мы посмертно осудим за нечестивое преступление и братоубийство?[819] И мы посмертно запятнаем этим величайшим позором даже имя Гая Мария? Гая Мария, которого мы по всей справедливости можем назвать отцом отчизны, отцом, повторяю, и родителем вашей свободы и этого вот государства, мы посмертно осудим за злодеяние и нечестивое братоубийство? (28) И в самом деле, если для Гая Рабирия за то, что он взялся за оружие, Тит Лабиен признал нужным воздвигнуть крест на Марсовом поле, то какую, скажите мне, казнь придумать для того человека, который призвал граждан к оружию? Более того, если Сатурнина заверили в личной неприкосновенности, о чем ты не перестаешь твердить, то в ней его заверил не Гай Рабирий, а Гай Марий, он же ее и нарушил, конечно, если признать, что он своего слова не сдержал. Но как это заверение, Лабиен, могло быть дано без постановления сената?[820] Настолько ли чужой человек ты в нашем городе, настолько ли не знаком ты с нашими порядками и обычаями, что не знаешь всего этого, так что кажется, будто ты путешествуешь по чужой стране, а не исполняешь должностные обязанности у себя на родине?
