– Возможно, но для меня на сегодняшний день поэзия – та соломинка, за которую я хватаюсь и даже удерживаюсь на плаву. Я сейчас пособие получаю, нигде не работаю, иногда пописываю в газеты, журналы… Они мои стихи печатают, но редко. Стиль мой не очень подходит, не та тематика. Но это моя жизнь. Мое последнее алиби и оправдание моего существования перед Богом.
Он сотворил улыбку, больше похожую на гримасу, и достал из бокового кармана сложенный вчетверо лист бумаги.
– Я прошлую ночь не спал, все думал, как я буду психотерапевту о себе рассказывать, какими словами… Ничего так и не придумал, зато написал стихи. Можно я вам почитаю?
Юлиан кивнул.
– Я не вычитывал еще и знаки препинания не везде проставил. Это я так, для себя отмечаю… Вот, послушайте:
Мне досталось место в первом ряду партера…
Кино уже началось. Я ненавижу сидеть
в грубом приближении к экрану,
где лица актеров напоминают
марсианский пейзаж с ручейками капилляров,
впадающих в глубокие ущелья морщин,
рассекающих лицо от крыльев носа
до подбородка…
И нетрудно увидеть пещерные наросты
в ноздре главного героя
и следы оспин на его щеке
и воронью лапу у виска…
а пот, проступающий на лбу,
напоминает мыльные пузыри
на бугристом комке отжатого белья.
Но я терпел все эти неудобства
близкого соприкосновения с крупным планом,
мысленно поругивая режиссера
за любовь к наплывам… я терпел…
я ждал вознаграждения за свое терпение,
и оно пришло в сцене, которую только и надо
смотреть с первого ряда, если ты оказался
в старом кинотеатре, где экран от зала
отделяет узкая рампа.
И все во мне сжалось от предчувствия,
хотя на экране воцарилась тьма
и только журчал проектор,
как далекий лесной ключ…
Но в этой темноте двигалась тень,
тень обнаженной женщины…
и я был единственным, кто увидел
петельку слюны у нее на подгубье
и мистерию соска, отделившегося от тела…
Камера медленно обошла ее сзади,
и черный водопад ее волос
заструился по моей щеке…
А затем включился звук.
Я услышал щелканье босых ступней
по прохладным паркетинам,
и внезапно солнечный взрыв
ослепил меня.
Женщина распахнула ставни,
и я от этого немыслимого света
зажмурил глаза, а когда их открыл,
она уже торопливо спускалась по лестнице,
прижав локтем сумочку к бедру…
и долго еще ее каблучки стучали по брусчатке…
Это было в Марселе,
и корабельный гудок как послесловие
солнечного взрыва
угасал над городским смогом,
оставляя на сердце горький осадок
чего-то…
Он замолчал.
– Это всё? – спросил Юлиан.
– Да. Это конец стихотворения, – сказал он, не поднимая глаз, потом сложил вчетверо листок и продолжал держать его, слегка проглаживая пальцами на сгибах.
– А вы бывали в Марселе?
– Нет, никогда не бывал.
– Вы женаты?
– Жена от меня ушла три месяца назад.
– Вас Александром зовут, верно?
– Александр. Можно просто Саша.
