– А если мозги поплывут, кто тогда будет слушать музыку, и превращаться в любимую женщину, и ее превращать в себя, и отделяться от земли, как сосок от груди, чтобы растворяться в звездах. Кто, я вас спрашиваю? Пьяный, никому не нужный, отупевший бродяга в тараканьей дыре?
– Не надо… прошу вас… – он низко опустил голову и покачал ею, как будто отталкивал накатывающиеся со всех сторон фантомы будущего.
– Разверните вашу бумажку, а хотите – читайте по памяти, даже если какое-то слово забудете, придет другое – и все получится… Я поставлю Чакону Баха. Вы любите Баха, Саша? Можете не отвечать… Отдайте ему ваши стихи… Он с ними поработает и сделает то, что вы сами не сумели… Бах выведет вас из темного душного зала на солнечную улицу Марселя. А это уже немало…
И Юлиан закрыл глаза, потому что ему не хотелось в этот момент смотреть на поэта, хотелось только слушать музыку и слово. Их соприкосновение, их мучительное проникновение друг в друга, их телесную близость и духовное откровение, вызывающее вспышку в сознании ярче магниевой и разливающее по всем порам, кавернам и капиллярам свой исцеляющий речитатив. И он знал, что в эту минуту комната с теми, кто в ней находился, оторвалась от земли, удаляясь от радужных огней и красиво убранных витрин, от суеты и тщеты, приобретая свое единственное место в пространстве и свой единственный, неповторимый и неделимый статус последней надежды.
– Ну, продолжай, мне же интересно! – Виола, ополоснув голову от остатков краски для волос, уселась на диван, подвернув под себя ноги и чем-то напомнив андерсеновскую русалку на копенгагенском пирсе.
Юлиан протянул ей бокал вина.
– Ты даже не представляешь, Ключик, какому риску я себя подверг, нарушив все возможные этические постулаты психотерапевта. Я фактически устроил пациенту допрос с пристрастием. Даже не допрос, а психическую атаку. В какой-то момент мне его стало чертовски жалко. Я понимал, что добиваю его, но это был единственный способ, последняя попытка заставить клиента вылететь в окно.
– Куда вылететь? – спросила Виола, округлив глаза.
– В окно, к солнцу. Знаешь, как птичка, которая впорхнула случайно в форточку– мечется, а выход найти не может, потому что паника и страх полностью лишили ее ориентации. А тут еще какой-то бескрылый бегает, пытается ей указать путь к свободе.
– Жюль, а вдруг он на тебя пожалуется?
– Не пожалуется. Во-первых, ему такое и в голову не придет. Он не просто уходил от меня, он улетал, у него начинали отрастать крылья. А во-вторых, я у него денег не взял, сказал, что первая консультация бесплатно. А значит, я имел право рассказать ему о моем методе или привести примеры, не связанные напрямую с его конкретной проблемой.
– А если он придет во второй раз?
– Я очень надеюсь, что придет. Мне ему действительно хочется помочь. Но я втайне надеюсь, что он придет в совершенно другом виде. Он мне даже пообещал.
– А ты? – спросила Виола. – Что с тобой произошло?
– А я закрыл глаза и испытал самые пронзительные по четкости восприятия секунды. Причем никаких конкретных мыслей у меня не возникало, а ощущение было такое, как будто произошло расслоение: душа и тело могли созерцать друг друга. Вот так, наверное, парашютист летит в свободном падении, и тело отрывается от души, то есть она не поспевает за ним, но вот парашют раскрылся, и они воссоединились… Я такой бахианы никогда в жизни, пожалуй, не испытывал.
– Это Джошуа Белл играл Чакону. Знаешь, у него совершенно волшебная скрипка, думаю Страдивари. Как она поет, его скрипочка! Как она плачет!
– Вспомнил еще один эпизод. Уже собираясь уходить, он извлек из тощего бумажника фотографию своей Нины. Я поглядел – такая довольно миниатюрного сложения женщина с миловидной мордашкой. Хотя совершенно не мой тип. Я, однако, прикинулся этаким «варшавским» и говорю, что вижу в ней средоточие нескольких женских характеров. Здесь и преданность, и кокетство, и любовь к риску, и тяга к домашнему уюту… словом, всего по чуть-чуть. Он вдруг рассмеялся и говорит: вы правы, хотите послушать, какую один поэт-обэриут дал классификацию жен? И он мне прочел совсем коротенькое стихотвореньице, очень забавное. Я уж точно не помню, но там смысл примерно такой: есть жены-стервы, жены-кобылы, жены-домашние клуни, а моя жена просто крошка – в ней всего понемножку.
Юлиан подошел к Виоле, обнял, приглаживая рукой ее мокрые волосы, и шепнул на ухо:
– Ты у меня тоже, в общем-то, крошка, особенно сейчас с мокрыми волосами… Похожа на воробышка под дождем.
– И всего во мне понемножку?
– Ну да… Хотя, я бы сказал – в меру.
И он поцеловал ее в заклеенный широким пластырем овал плеча.
Мысль позвонить Варшавскому возникла у Юлиана совершенно случайно. Отдав свою машину на техосмотр, он размышлял о том, где бы убить час свободного времени, и тут увидел, что находится в двух кварталах от клиники доктора Левитадзе. Время было подходящее: полвторого. Если расписание Варшавского оставалось прежним, он, скорее всего, должен был медитировать в своем офисе.
