Несколько секунд Адриан задумчиво молчит.
– А что, если моя жизнь – это большая куча осколков, и я никогда не смогу простить себе, если ты о них поранишься?
Я могу придумать только ответы, которые не соответствуют серьезности, с которой он спросил: что это очень витиевато-драматичный сценарий или что так сразу со мной ничего не случится.
Просто успокоить его я тоже не могу – в конце концов, есть такие переживания, которые нельзя вытерпеть от того, кого ты действительно любишь.
– Мы могли бы посмотреть на эти осколки вместе и, может, некоторые даже осторожно склеить.
Адриан сжимает мне руку, и я решаю считать это осторожным ответом. Я не хочу заставлять его рассказывать мне о вещах, которые его беспокоят, – как бы мне ни хотелось, чтобы он это сделал.
Некоторое время мы продолжаем идти молча. Здесь не так много народа, но каждый раз, когда кто-то проходит мимо, Адриан как бы случайно смотрит в сторону или опускает глаза.
Сколько же людей должны знать его в лицо, чтобы он постоянно ожидал, что к нему обратятся по имени?
– А ты всегда писал?
Мне это действительно интересно, но я злюсь на себя за то, что сейчас будто беру интервью.
– Я всегда придумывал истории. В детстве мне много читала сестра, даже когда сама только научилась это делать.
По голосу слышно, что он улыбается, и я слегка поворачиваю голову, чтобы увидеть его губы. Мне они очень нравятся.
– Лет в одиннадцать-двенадцать она стала поклонницей любовных историй и часто нервировала меня особенно пикантными сценами.
Я не могу удержаться от смеха:
– Дай угадаю! Ты считал любовь глупостью.
– Что-то в этом роде. Но так было недолго. С Мэй я познакомился, когда мне было семнадцать.
За то, что у него были только одни отношения и они продолжались так долго, я могу его только уважать.
– Вы познакомились в школе?
– Нет, на каком-то мероприятии. Может, не будем о ней говорить?
Меня мучает то самое любопытство, когда не знаешь сути события, но все равно хочешь настойчиво допытываться. Но я сдерживаюсь – ради него и ради нас обоих.
– Тогда вернемся к исходной теме. Теперь, когда я знаю, с каких пор ты пишешь… Почему ты пишешь?
– Уфф. По многим причинам.
– У нас полно времени. Если только я не напугала тебя до такой степени, что тебе не терпится от меня избавиться. Но тогда ты бы не продолжал держать меня за руку, я полагаю?
Адриан тихо поглаживает мне руку большим пальцем:
– Тогда я не сделал бы многое из того, что я определенно очень хочу сделать.
Внезапно я очень радуюсь свежему морскому бризу, который охлаждает мое вспыхнувшее лицо. При этом тон Адриана был вовсе не возбужденным, а просто очень… решительным? Обещающим?
Мне приходится сначала отдышаться, чтобы произнести следующие слова и быть при этом уверенной, что у меня хватит в легких воздуха:
– Итак, я жду твоего признания в любви.
Он бросает на меня взгляд, от которого мне становится смешно.
– К писательству, не ко мне.
Уточнение, о котором я немедленно немного жалею.
– Оно мне помогает, – начинает Адриан. – Постоянно. Дает мне то, чего я почти нигде не получаю, своего рода воодушевляющую энергию. Оно подарило мне новый голос в то время, когда я уже не знал, способен ли я что-то сказать. На самом деле это произошло уже дважды: «Шрамы прошлого лета» были для меня убежищем, а «Что-то вроде государственной измены» с первого предложения оказалось чем-то вроде спасительного якоря. Даже когда у меня ничего в жизни не получалось, у меня оставались слова. – Он вздыхает. – Но вторая книга ведь не так хороша, как первая, верно? Это плохо.
– Это она пока не так хороша.
Я смеюсь, а потом вскрикиваю, потому что он почти сталкивает меня с тропинки, чтобы в последний момент схватить и прижать к себе.
– Эй!
Я больше ничего сказать не успеваю, потому что он меня целует, очень коротко, но все равно говорить я больше не могу. Это для меня так много значит.
– Никак не получается поцеловать тебя как следует, – говорит он, не отрывая взгляда от моих губ.
Он протягивает мне руку, я ее беру, и мы идем дальше.
– А если серьезно, – признается Адриан, – думаю, что я пытаюсь с помощью этого слишком со многим справиться. Что, если писательство не выдержит моей реальности?
– Сходство с людьми, живыми или мертвыми, является чисто случайным, – напоминаю я ему правило для публикуемых работ. – Никому не скажу в издательстве, но должна спросить: существует ли в твоей жизни какой-нибудь Дэймон, который хочет тебя уничтожить?
Он что, колеблется с ответом?
– Разумеется, у моих персонажей не бывает реальных прототипов. Никогда.
– О, никогда?
Мало того что он вычеркнул это милое семибуквенное словечко из своего словарного запаса (как недавно мне написал), я, наверное, лучше всех знаю, какая это бессовестная ложь.
Адриан не отвечает, я пытаюсь встретиться с ним взглядом, но безуспешно.
– И какие же проблемы своей реальной жизни ты пытаешься переработать в своих книгах? – спрашиваю я.
Лицо у него темнеет, и я тут же пытаюсь заставить его снова просветлеть:
– Хочу заметить, что, насколько мне известно, в книге нет персонажа привлекательного редактора женского пола.
