Редакция полностью

Булочкин(исходя раздражением, до свиста в согласных). Не умер он! Жив он! Понимаешь ты меня или нет?! Ахматова умерла, Мандельштам, Пастернак. А он – жив! Жив и живет, и всё-всё понимает про нас – и про тебя, и про меня, и про Охину, и про Хесина! И даже про белый твой поганый воротник понимает больше, чем ты сам, когда покупал его! Живет и взгляд свой на вещи имеет! И мы – эти вещи самые! И мы его переубедить не сможем, ты хоть это-то знаешь? Мы для него – прах! Хлам, дурь, песок… ох, не мучай меня, Королев, не мучай. А то я буду болен.

Молчат. В соседней комнате кому-то пришел факс.

Королев(глядя в одну точку перед собой, четко проговаривая каждое слово). Кому-то пришел факс.

Булочкин(исстрадавшись, выдыхает). …Зашьют Сашку до жмуриков и всё. Погиб человек!..

Королев. Зачем же тогда так… через человеческое его, через слабое? Уж тогда бы – через стихи, мемуары. А так – напал дорогой, шинелку отнял…

Булочкин(думая о своём). …и облысеет ведь. А такая шевелюра росла, чистый Пушкин!

Снова молчат. Потом Королев придвигается к столу, встряхивает руками, прогоняя неприятное ощущение. Вопросительно смотрит на Булочкина поверх очков.

Королев(спокойным уверенным голосом). …И вспоминается невольно Лев наш граф Толстой. Видала уже русская литература эту подмосковную станцию!..

Булочкин(возвращаясь к действительности). …Комарово!

Королев(порочно улыбаясь). Астапово, ё!

Занавес.

Пасмурный холодный вечер. Актовый зал № 3 Литературного института им. Горького. Студенты с деловым видом расставляют стулья, уплотняя ряды. Съезжаются гости. Рассаживаются. Места катастрофически не хватает – наступают друг другу на ноги. Извиняются. Попеременно отвечают на звонки сотовых телефонов. На лицах у всех – радостное возбуждение. Сцена зала декорирована под есенинский сад. зеленая скамейка и тощая искусственная береза рядом. На скамейке одиноко восседает, покуривая, Юрий Фальцвейн. Углублен в собственные мысли, пришел раньше всех. Кивает в зал знакомым. Начало праздничного выступления откладывается. Среди гостей – журналисты, известные поэты всех поколений, редакторы толстых литературных журналов. Силовое поле словесности в действии.

Двулюбский(склоняясь на своем откидном кресле, прикрывая ухо рукой, в трубку сотового). …Да, да. Не надо. Я уже погулял с ним сегодня утром. Ну и пусть просится! Что теперь – его трижды в день на улицу таскать? Ничего не знаю. Всё, пока. У нас скоро начнется. Пока… (Отключает телефон, прячет его в нагрудный карман. Со спины к нему подходит Василина Рёкк, кладет руку на плечо).

Рёкк(низким грудным голосом). Здравствуй! Ну что? Дачники, дачницы, съемки у нас уже начались? Твои пришли?

Двулюбский(улыбаясь ей в ответ, приглашая присесть рядом). Привет! Садись-садись, я место специально занял. Нет, не все еще. Аллочка приехала, это слава богу. А вот Саша, я слышал, в больнице. Не знаешь? Говорят, какой-то то ли удар, то ли приступ эпилепсии.

Рёкк(поправляя на плечах шаль изящным движением, тихо). Он опять пьет горькую, Сева. Думали, вообще не спасут. Еле успели. Он в Боткинской.

Двулюбский(прикрывая рот рукой, ужасаясь). Да что ты! Что ты говоришь! Айя-яй!

Мимо них проходит пара литературных критиков. Здороваются. Жмут руки.

Рёкк(так же тихо, в полголоса). Но Ося должен быть. Я с ним вчера говорила, обещал добраться.