Но думай о нём! Я нахожусь здесь на той самой дороге, которая приводит к Темзе – думай об этом! – я здесь, да, шагаю по протоптанной шоссейной колее, которая ведёт в столицу! Это слишком плохо, слишком горько. Но я надвинул свою старую шляпу на свои брови и пошёл дальше, пока, наконец, не дошёл до зелёного откоса, закрытого тенью прекрасного старого дерева с широкими ветвями, которое распласталось над дорогой, как курица, собирающая под крыльями свой выводок. Там я улёгся на зелёную траву, уложив голову, как прошлогодний орех. Люди проходили мимо, пешком и в экипажах, и без какой-либо мысли, что грустный молодой человек под деревом – это внучатый племянник покойного сенатора в американском Конгрессе.
Как только я проснулся, то сразу же услышал грубый голос позади меня, кричавший с поля: «Ты что там делаешь, молодой мошенник? Беги прочь от нашего хозяйства, понял? Вали, или я поддам тебе ботинком!»
И кем был тот Ботинок? Собака с жестокой чёрной бычьей мордой уже выглядывала из проёма в изгороди. И кто её владелец? Крепкий фермер с опасной дубиной в руке.
«Ну, ты собираешься вставать?» – вскричал он.
«Сию минуту», – сказал я, отбежав на большую дистанцию. Когда я находился в нескольких ярдах посреди шоссе (которое принадлежало мне так же, как и самой королеве), то обернулся, и как человек, находящийся в собственном помещении, сказал: «Незнакомец! Если ты когда-нибудь будешь в Америке, то просто зайди в наш дом и всегда найдёшь там ужин и кровать. Желаю удачи».
Я затем пошёл к Ливерпулю, преисполненный печальных мыслей относительно холодных милостей мира и позорного приёма, устроенного несчастному молодому путешественнику в потрёпанной охотничьей куртке.
Я шёл дальше и дальше вдоль кромок огороженных зелёных полей, пока не достиг дома, перед которым я встал как вкопанный.
Настолько сладостного места я никогда не видел: никакой дворец в Персии не мог быть прекрасней: в саду росли цветы, и шесть красных роз, словно шесть пушистых щёк, свисали с оконной створки. В укромном дверном проёме сидел старик, доверительно общающийся со своей трубкой, в то время как маленький ребёнок, растянувшись на земле, играл со своими шнурками. В сторонке здоровая матрона с несколько чопорным выражением лица читала журнал, и три очаровашки – три пери, три райских девы! – высовывались из соседнего окна.
Ах! Веллингборо, разве ты не пожалел бы о том, что не можешь войти внутрь?
Бодро вздохнув, с тяжестью в сердце я повернулся, чтобы пойти дальше, когда – возможно ли? – старик окликнул меня и предложил войти.
«Ну-ка, – сказал он. – Похоже, вы пришли издалека, подходите, возьмите миску с молоком. Матильда, дорогая моя (как же подскочило моё сердце!), иди, возьми немного с маслодельни». И честный ангел действительно кротко повиновался и вручил мне – мне, бродяге, – миску пузырящегося молока, которое я едва мог выпить из-за взгляда на росинки на её губах.
Останься я там жить, то, возможно, женился бы на этой красавице прямо на месте!
Она была, безусловно, самым красивым розовым бутоном, который я только видел в Англии. Но я попытался скрыть своё горячее восхищение и, чтобы покончить сразу с любыми неприятными впечатлениями, как и с результатами близкого исследования моей несчастной охотничьей куртки, которая тогда была на мне, сам объявил, что я американский матрос из Ливерпуля, который проводит воскресенье в деревне.
«А вы были сегодня в церкви, молодой человек?» – сказала старая леди, меча свирепый взгляд.
«Да, милая леди, в небольшой церкви вон там внизу, вы знаете – превосходная проповедь, меня она очень вдохновила».
Я хотел успокоить эту серьёзную с виду старую леди, даже из моего короткого опыта общения со старыми леди я убедился, что они – наследственные враги всех молодых иностранцев.
Я скоро повернул разговор на Америку, к теме, которая, по-моему, была интересна, которой я владел и которая была мне приятна. Я стремился говорить на английском языке Аддисона, прежде чем какое-то время спустя увидел, что мои полированные фразы произвели удивительное впечатление, хотя моя несчастная охотничья куртка бесконечно вредила моим требованиям аристократизма.
Назло всем моим уговорам, однако, старая леди стояла на своём посту как часовой, к моему невыразимому огорчению, поддерживаемая тремя очаровашками, хотя старик часто призывал их приблизиться. Этот прекрасный экземпляр старого англичанина, казалось, был совсем лишён низких подозрений, в то время как его уксусная супруга была наполнена ими. Но пока я оставался на месте, перехватывая скрытые взгляды юных леди и серьёзно говоря со стариком об Иллинойсе, реке Огайо и прекрасных фермах в долине Дженеси, где во время сбора урожая много тысяч рабочих выходит на пшеничные поля.
Так держать, Веллингборо, думал я, не давай старой леди времени на размышление, так держать, мой мальчик, и приглашение на чай вознаградит тебя. Наконец, оно прозвучало, и старая леди стала реже кидать свои хмурые взгляды.
