Это была самая восхитительная еда, все три чаровницы сидели с одной стороны напротив меня, сидевшего между стариком и его женой. Средняя чаровница налила чай «сучон» и вручила мне намазанные маслом маффины, а такие маффины никогда не намазываются маслом с другой стороны Атлантики. У масла был душистый запах, ей-богу, оно было просто восхитительно.
И они сидели там – я имею в виду, чаровницы, – поедая эти намазанные маслом кексы, – ну, просто зрелище. Я очень сожалел, что сам не был намазанным маслом кексом. Каждую минуту они становились всё более и более солидными, и я не мог удержаться от мысли, что стоило бы увезти домой красивую английскую жену! как смотрели бы мои друзья! леди из Англии!
Я, возможно, ошибался, но, конечно же, решил, что Матильда – та, кто подала мне молоко, – иногда смотрела более доброжелательно в ту сторону, где я сидел. Она, конечно, смотрела на мой жакет, и я был вынужден так думать про себя. Могло ли быть, что на неё обрушилась любовь с первого взгляда? О, восторг! Но, о, страдание! Не из-за того ли не было вопросом, что смотревшим на неё поклонником был Веллингборо?
По прошествии времени старая леди поглядела на дверь и поделилась некоторыми выводами о том, что всё же обратный путь до города будет долгим. Она вручила мне намазанные маслом кексы, как будто совершила заключительный акт гостеприимства, и другими беспокойными действиями неопределённо намекнула, что я должен покинуть лагерь.
Я медленно поднялся, и пробормотал свою благодарность, и поклонился, и попытался исчезнуть, но покуда я суетливо вертелся, и кланялся, и благодарил, то задерживался ещё и ещё. О чаровницы! о пери, думал я, я должен уйти? Да, Веллингборо, должен, поэтому я отвесил отчаянный поклон и бросился к выходу.
Я никогда не видел их с тех пор: нет, не слышал о них, но по сей день живу холостяком из-за тех восхитительных очаровашек.
Когда длинные сумерки всё глубже и глубже погружались в ночь, я вошёл в город и, тяжело тащась своим уединённым путём всё к тем же самым старым докам, прошёл через ворота и продрался сквозь запах дёгтя и ряды судов, стоящих между причалом и «Горцем». Моим единственным приютом была моя койка, я оказался в ней и, утомлённый своей длинной прогулкой, скоро уснул крепким сном, наполненным сновидениями о красных щеках и розах.
В этот день, последовавший за моей воскресной прогулкой за город, когда я уже был в Англии четыре недели или больше, я завёл знакомство с красивым, воспитанным, но неудачливым молодым человеком, юношей Гарри Болтоном. Он был одним из тех маленьких, но отлично сложенных существ с вьющимися волосами и гладкими мышцами, который, кажется, родился в шёлковом коконе. У него было нежное, как у девочки, лицо румяного брюнета, его ноги были маленькими, его руки были белыми, а глаза его были большими, чёрными и женственными, и с поэтической точки зрения его голос был похож на звук арфы.
Но где среди покрытых дёгтем доков, дымных матросских переулков и второстепенных дорог морского порта юный потрёпанный янки может столкнуться с таким изысканным юношей?
Несколько вечеров подряд я замечал его на нашей улице возле пансионов, стоящего в дверях и молча внимающего оживлённым сценам за ними. Его красота, платье и манеры казались мне столь неуместными на такой улице, что я не имел возможности угадать, что пересадило это тонкое экзотическое растение из оранжерей некой Риджент-стрит на неопрятные картофельные огороды Ливерпуля.
Наконец, я внезапно столкнулся с ним под вывеской «Балтиморского клипера». Он говорил с одним из моих товарищей по плаванию относительно Америки, и долетевшие до меня фразы заставили предположить, что он рассматривал возможность путешествия в мою страну. Будучи очарованным его внешностью и из-за общего рвения насладиться обществом этого неосмотрительного сына джентльмена, – своеобразное удовольствие, так долго недоступное мне, – я пригладил фалды своего жакета и сразу же поприветствовал его, объявив, кто я такой и что ничто не доставит мне большего восхищения, кроме как быть полезным в сообщении любых сведений относительно Америки, в которых он нуждается.
Он оглядел меня, начиная с моего лица и кончая моим жакетом и начиная с моего жакета и кончая моим лицом, и немедленно, но с несколько озадаченным выражением попросил меня составить ему компанию на прогулке.
Мы болтались возле пирса Святого Георгия почти до полуночи, но прежде чем расстались, он с необычной откровенностью рассказал мне много странного из своей истории.
Согласно его собственному утверждению, Гарри Болтон был уроженцем Бьюри-Сент-Эдмундса, городка в Суффолке, не очень далеко отстоящего от Лондона, но рано остался сиротой под присмотром единственной тёти. Своё состояние его мать разделила между ним и его тётей, и таким образом молодой Гарри стал наследником доли приблизительно в пять тысяч фунтов.
