Обладая живым умом и приблизившись к периоду взросления, он стал беспокоиться о загородном имении, тем более что у него не было профессии или какого-либо интересного занятия.
Напрасно Бьюри соблазнял его всеми своими прекрасными старыми монашескими достопримечательностями и красивыми берегами Ларка, текущего под тенью величественной и легендарной старой саксонской башни.
Все мои немногие старые исторические ассоциации дышали Бьюри: моими воротами аббатства, которые хранят по сей день руки Эдуарда Исповедника, моей резной крышей старой церкви Святой Марии, которая избежала низменного гнева фанатичных пуритан, королевским прахом Мэри Тюдор, что спит внутри меня, моими нормандскими руинами и всеми старыми аббатами Бьюри, нет, о Гарри, оставь меня! Где ты найдёшь более тенистые дорожки, чем под моими липами? где есть сады прекрасней, чем те, что находятся внутри старых стен моего монастыря, к которым ты проходишь через мои роскошные ворота? О, если, о Гарри, ты равнодушен к моим историческим мхам и тебя не заботит моя ежегодно цветущая зелень, и ты хочешь соблазниться другими соцветиями и, как прожигатель, потратить своё наследство, то не уходи из старого Бьюри, чтобы сделать это. Вот здесь, на Ангельском Холме, уже есть мой кофе и игральные комнаты, и бильярдные салоны, где ты можешь попусту тратить время по утрам, даже если пуст твой стакан и пуст твой кошелёк, и ты это знаешь. Напрасно. Бьюри ничем не привлекал предприимчивого Гарри, который решил поспешить в Лондон, где однажды зимой в компании игроков и денди он потерял всё до последнего соверена.
Что теперь было делать? Его друзья собрали ему часть необходимого, и скоро Гарри отправился в Бомбей гардемарином от Ост-Индской компании, во время службы в которой он был известен как «морская свинка», каковым шуточным названием тогда награждала гардемаринов команда. И, учитывая порочность его поведения, его изящное сложение и мягкий цвет лица и что золотые гинеи были для него недоступны, это прозвище в отношении бедного Гарри оказалось весьма неподходящим. Он совершил одно путешествие и вернулся, другое, и вернулся, и затем бросил своё занятие с отвращением. По прошествии нескольких недель в Лондоне его кошелёк снова был почти истощён, хотя, много промотав, он отвергал мысль о возвращении домой к своей тёте и исправиться – хотя она часто писала ему любезнейшие письма с этой надеждой, Гарри решил поторопиться в Новый Свет и там сколотить новое состояние. Горя этой идеей, он собрал свой чемодан и сел на первый поезд в Ливерпуль. Прибыв в этот город, он сразу же пошёл в доки исследовать американскую погрузку, но тут новая четвертная нота вошла в его мозг, разродившийся его старыми морскими воспоминаниями. Они привели его к идее надеть грубые штаны и куртку и благородно пересечь Атлантику в качестве матроса. У него был романтический характер, ни дать ни взять, и презрение к прекрасным пальто одновременно совпадало с его дерзким презрением ко всем предшествующим условностям.
С таким настроем он обменял свой чемодан на рундук из красного дерева, продав кое-что из своих излишков, и перетащил его в квартиру под вывеску «Золотого якоря» на Юнион-стрит.
После заведения знакомства с ним и изучения его намерений я всецело загорелся пожеланием, чтобы Гарри сопровождал меня домой на «Горце», которое он горячо принял.
Но у меня не было абсолютной уверенности, что он преуспеет в соискании места у капитана, хотя во время нашего пребывания в доках трое из нашей команды оставили нас, а их места к нашему отъезду ещё не заполнились.
И здесь стоит сказать, что вследствие плотной загрузки, по причине которой американские суда долго остаются в Ливерпуле, их капитаны находятся под обязательством продолжать платить заработную плату своим матросам, когда те выполняют минимум работы или вообще никакой, и под необходимостью селить их на берегу, как лордов, в свободное время, и поэтому нисколько не возражают, чтобы их матросы скрывались, если им хочется, и, таким образом, теряли свои деньги, так как хорошо известно, что, когда потребуется, новую команду можно будет легко набрать через портовых агентов.
