Постепенно оттаял, обвык, можно сказать – обтесался, постарался избавиться от въедливых лагерных привычек, но с женщинами некоторое время все равно как-то не складывалось. Общаться с женщинами было неловко, и в глубине души маячила опаска. После того что с ним сделала Нина, Алексей бессознательно ожидал от женщин какого-то подвоха. Понимал, что глупость, понимал, откуда берут начало эти опасения, понимал, что Нина осталась в прошлом, но сделать с собой ничего не мог. Если собеседование проводила женщина, внутренне «зажимался» и обдумывал каждое слово, прежде чем его произнести. Скованность и паузы перед каждым ответом, разумеется, ничего хорошего не приносили.
Однажды приятная женщина лет тридцати пяти – сорока попросила проходившего мимо Алексея помочь ей поднять домой из машины громоздкую коробку с пылесосом. Алексей помог, но донес коробку только до дверей квартиры. Внутрь заходить не захотел, буркнул: «Дальше уж вы сами» – и ушел, успев заметить удивленный взгляд, которым его проводила женщина. Пока спустился с третьего этажа на первый, успел высмеять себя за такую глупую «осторожность» (ясно же было, что это никакая не провокация), но тем не менее вернуться и занести пылесос в квартиру не захотел. Более того, он и в лифте старался ехать без спутниц. Психологическая реакция.
Для того чтобы перебороть себя, потребовались время и определенные усилия. Помогли читанные когда-то книги по психологии, но больше всего, конечно же, помогло желание вернуться к своему прежнему, «дотюремному» состоянию. Во всех смыслах, и в этом тоже.
Соседка по квартире Лариса, разбитная тридцатилетняя украинка из Мелитополя, работавшая где-то «на гамбургерах», проявила к Алексею выраженный интерес. Не сразу проявила, первое время приглядывалась, осторожничала. Решив, что Алексей заслуживает внимания, приступила к действиям. Действия у Ларисы были активными, даже слишком. Можно сказать, что Алексей был атакован ее симпатией.
– Леша, а я борщ сварила! – слышал он, стоило только выйти на кухню. – Составишь компанию? Не люблю есть одна.
Соседей из третьей комнаты, украинца Серегу из Кишинева и молдаванина Ивана из Николаева, Лариса демонстративно игнорировала.
Отказываться от приглашения было неловко (если от чистого сердца, так человек обидится), но еще более неловко было его принимать. Во-первых, если тебя угощают каждый день, то начинаешь чувствовать себя нахлебником. Во-вторых, поев Ларисиной стряпни, было неловко сразу же уходить к себе, тем более что к этому моменту неизменно поспевал чайник. Чай Лариса предпочитала пить в своей комнате, а не на кухне (так, во всяком случае, она говорила Алексею), а в комнате она сразу же начинала обольщать и очаровывать. «Переключалась из режима угощения в режим обольщения», – шутил про себя Алексей. Халат соблазнительно задирался, обнажая молочно-спелые бедра, не менее соблазнительно распахивался на груди, позы становились томными, зазывающими, а движения – нарочито медленными. Выглядело все это крайне привлекательно, тем более что Лариса и дома ходила при полном параде: прическа, макияж, маникюр-педикюр, яркие, броские шелковые халаты, смотревшиеся на ее точеной фигурке не хуже вечерних платьев. Завлекательная Ларисина прямота и смущала, и пугала, и манила. Алексей попытался избегать вечерних встреч, но не смог, потому что Лариса работала по странному ночному графику – примерно с полуночи до полудня. Две ночи работала, два дня отдыхала. Украинец Серега и молдаванин Иван, обиженные невниманием Ларисы, за ее спиной проезжались насчет «гамбургеров», прозрачно намекая на то, что на самом деле Лариса зарабатывает на жизнь не приготовлением полуфабрикатов, а своим телом.
