Джанни не знает ни одного слова ни на одном языке, кроме итальянского. Я на итальянском знаю два: «bene» и «феноменально». Он в каком-то смысле Бетховен, да и я несколько глуховат. Такие собеседники.
Дворники еле разгребают дождь на ветровом стекле, тучи привязаны к холмам тонкими струями.
– Но bene! – кричу я, показывая на небо – не хорошо. Он удивленно смотрит на меня и вдруг понимает, что я сказал по-итальянски. Долго с жаром и отпусканием рук от руля он говорит мне, по-видимому, о крепостях, которые спас от разрушения Тонино – вот эту на скале, и ту, дальнюю, которая светится на фоне сизого неба.
– Феноменально, – говорю я. Он улыбается и молчит. В интересах общения я вспоминаю музыку из опер Россини, Верди, Пуччини и в надежде, что он не особенно слышит, напеваю, пока мы минуем сказочные городки-крепости. Джанни, к удивлению, узнаёт арии и марши и начинает их петь сам. Теперь я их не узнаю.
Санта-Агата – крохотный средневековый городок с крепостью-за́мком. С нижней улицы на верхнюю по широким перилам ползет бронзовая улитка, оставляя за собой цветную дорожку из смальты, по которой течет вода.
– Тонино, – показывает не улитку Джанни. – Bene?
Я не успеваю сказать «феноменально», как его обнимает довольно привлекательная женщина. Разговаривая, они выходят на крохотную площадь, ограниченную невероятной красоты домами, где карабинеры, вышедшие из «фиата» в своих нарядных белых портупеях, приветствуют моего поводыря, потом хозяйка заведения на три столика угощает нас вином, а единственный посетитель Франческо, достающий Джанни до груди, обнимается с ним и после краткой беседы (видел бы Феллини эту жестикуляцию) уходит, чтобы вернуться с огромным ключом.
Этим ключом он отпирает высоченную дверь, и мы входим в театр.
Нет, клянусь, Тонино прав, постоянно употребляя слово «феноменально».
Представьте себе зал, ну скажем, Большого театра с люстрой, ложами, бархатом, креслами в партере и тремя ярусами, полноценный и прекрасный театральный зал, обладающий к тому же феноменальной акустикой, на… пятьдесят человек.
Джанни и Франческо сели в первом ряду, я вышел на сцену. Хотелось запеть. Я посмотрел на Джанни. Наверное, ему тоже хотелось, но он совестливо сдержался. Спустившись в партер, я разместился рядом, и минут десять мы слушали великолепную итальянскую тишину.
Улитка, молча ползущая по склону времени вверх, оставила радужный след на древней земле. И тихо, не бурно, без пены стекающая со склона ясная вода не смывала ничего из памяти. Только проясняла ее.
По всей Романье расставлены, развешены, построены знаки любви Тонино Гуэрры к своей земле. Все они исполнены высокого искусства, вкуса, достоинства и скромности. Они не кричат и не требуют внимания. Их узнаёшь внутри себя и обнаруживаешь не просто уместность, а необходимость в этом прекрасном ландшафте.
– Надо сделать книжку с картинками и твоими текстами: «География Тонино», – скажу я ему по возвращении.
На самом деле замечательные книги с работами Гуэрры есть, но Лора переводит ему мои слова, и, что, вы думаете, он говорит? Вот именно.
– Феноменально!
Мы въезжаем в крохотный городок. В нем одна улица и человек пятьдесят жителей, которых мы с Джанни не видели. Мощеная дорога ведет на вершину холма, где высится одинокая сторожевая башня. Темные облака висят низко, как потолки в домах Корбюзье.
Джанни отодвигает замшелое бревно шлагбаума. Похоже, что здесь давно никого не было. Пустынно и ветрено наверху. Вершина пирамиды крыши городского собора ниже уровня холма. Далеко за ущельем еле видна маленькая деревня – четыре-пять домов, сложенных из старого камня. Там когда-то жил Тонино, догадываюсь я по сурдопереводу Джанни и оглядываю холм, на который мы взбираемся. Никаких признаков Гуэрры не вижу.
– Сюда! – Джанни ведет к башне. Там с четырех сторон почти замаскированные складками земли раскатались на газоне рельефные керамические «Ковры».
Я лег на землю, чтобы с высоты взгляда кузнечика попробовать совместить пластические формы «Ковров» с окружающим миром. Родная деревня Гуэрры масштабно вписывалась в абстрактные фигуры одной композиции, пирамида церкви выглядела частью другой. Кузнечик был бы доволен. Сухая трава, хвойные иголки, опавшие листья приручили «Ковры» к природе.
«Можно, оказывается, украшать землю, не унижая время», – наверное, хотел сказать Джани, но я бы все равно не понял, поэтому он спросил:
– Bene?
– Bene, – понятное дело.
Полдюжины кошек лежали на диване и на огромном добродушном ротвейлере Бабе, которого Гуэрре подарила Энрика – вдова Микеланджело Антониони.
Тонино ждал нас в кресле при полном параде.
– Пойдем, я покажу тебе «Источник Молитвы».
До обеда полчаса. На обед тоже опаздывать нельзя, поэтому мы торопливо поднимаемся в студию-кабинет. За время нашего с Джанни путешествия Тонино нарисовал чудесный лист. Каждый день в свои восемьдесят восемь лет он встает в 7 часов и после завтрака рисует. Или пишет. Каждый день новая картина или текст.