Вернемся к Владимиру Коккинаки. Он на аэродроме тридцатых годов. Садится в кабину. Двигает рулем высоты, рулем направления, элеронами. Смотрит на механика. Тот кивает. Порядок. Закрывает фонарь. Рулит на взлетную полосу и, получив добро, стартует. Разогнавшись, он берет ручку на себя, чтобы поднять нос и взлететь. Самолет не реагирует. Тормозить поздно, впереди лес. В доли секунды Коккинаки мысленно прослеживает путь тросов от штурвала к рулям и понимает, что механик мог ошибиться, неверно соединив тросы. Он жмет ручку от себя, как при посадке, и самолет задирает нос. Пилотируя машину «наоборот», то есть вопреки привычке (если бы она была), он делает круг и сажает самолет, как если бы взлетал. Останавливается. Сдвигает фонарь и ищет глазами механика, который, понимая, зачем Коккинаки его ищет, убегает по аэродрому со скоростью, к которой лишь несколько лет назад приблизился Усэйн Болт.
Он и на мотоцикле так ездил, контролируя каждое движение не только свое, но всех – на дороге и на тротуаре. И странно, что Коккинаки не заметил, как на Ленинградском проспекте в районе Центрального аэродрома его догнал «Suzuki Hayabusa» с седоком, у которого плащ развевался параллельно земле, а цилиндр был надвинут на глаза, чтоб не сдуло. Поравнявшись с летчиком, он приветственно поднял левую руку, показав большой палец, и, подмигнув, улетел вперед, растворившись в закатном свете. Совершенно бесконтрольно.
Внимательная немка принесла стул и предложила ему сесть. Он оглянулся и, отрицательно покачав головой, продолжал свою неторопливую пронзительную речь пред немцами о блокаде Ленинграда. В бундестаге сидели все, кто олицетворяет сегодняшнюю Германию. От канцлера Ангелы Меркель до студентов, для которых Вторая мировая война далекое прошлое.
Германия внимала девяностопятилетнему русскому писателю, который тихо и подробно рассказывал о беспрецедентных страданиях мирного населения великого города, окруженного фашистскими, но все равно немецкими войсками.
Эти новые немцы мучили себя воспоминаниями гражданина и солдата, воевавшего на другой стороне, чтобы не повторить исторической ошибки. Как они слушали! Какое страдание и сострадание было на лицах людей, преодолевших фашизм и обретших чувство вины за преступления, которые они не совершали. Да, их предки, но не они.
Я подумал тогда: почему мы не способны на акт обострения больной совести? Почему никогда не чувствуем своей вины? Уничтожив в лагерях и тюрьмах, расстреляв у безвестных рвов, может быть, лучшее, что было в генофонде нации, мы продолжаем любить кровавых идолов прошлого, с безразличной терпимостью относиться к исполнителям казни народа и доверяем страну их последователям, не способным что-либо соорудить без репрессий. Зачем мы такие? Зачем мы без совести? Или она просто настолько у нас здоровая?
Почему Гранина пригласили в бундестаг и не пригласили в Думу?
Хотя, пожалуй, хорошо, что не пригласили. Я вижу полупустой зал, скучающие лица и полное невнимание к тому, о чем говорил бы этот человек.
Блокада и ее люди навсегда поселились в душе Даниила Александровича Гранина. Когда-то они вместе с Алесем Адамовичем написали потрясающую по драматической силе документальную «Блокадную книгу», теперь, практически вчера, ну, позавчера, вышел «Мой лейтенант» – может быть, последнее достоверное свидетельство Очевидца и Участника о блокаде и войне. Честное и отважное.
Несколько лет назад я позвонил Даниилу Александровичу и зашел по старой памяти. Просто так. Он был похож на себя. С седой головой и доброжелательной, но хитрой ухмылочкой. Синий пиджак, голубая рубашка, письменный стол с книгами и рукописными листами. Поговорили. Я наснимал пристойных, но ожидаемых карточек и уже вышел в прихожую прощаться, когда увидел гимнастические кольца, подвешенные к потолку, и белый шар плафона, испускающего молочный свет прежней жизни, освещающего старую, хотя и не послевоенную, квартиру в писательском доме на улице Братьев Васильевых, никогда братьями и не бывших.
Гранин, провожая меня, уперся руками в границы проема двери, составив некий крест, и я понял, что это и есть кадр, который мне хотелось бы снять.
– Не двигайтесь, Даниил Александрович!
Он постоял, пока я доставал камеру и присматривался к нему. Карточка получилась, как мне кажется. Даже несколько. С опущенной головой, глядящий в объектив Гранин. Вполне мной узнаваемый. Фотография стала афишей выставки в питерском Манеже. Ему она тоже понравилась.
Кто-то из знакомых, посетив Гранина, вспомнил, что он говорил, будто я забыл у него кепку, но передавать ее не станет, а пусть я сам за ней приеду. Побеседуем.
Я не хотел докучать, но в канун его девяностопятилетия приехал из Москвы к нему в гости. Мы сидели в креслах в его кабинете. Пили чай. Даниил Александрович был доброжелателен и бодр. Конечно, надо было захватить магнитофон, было бы полнее представление, о чем шел разговор. Но кое-что осталось в памяти.