– Может быть, боги у всех разные? Хотя у меня есть шутливое доказательство единобожия: температура таяния льда на уровне моря у всех конфессий – 0º по Цельсию. Земля – шар, и люди, обращаясь к Богу, смотрят в разные стороны. Протоиерей Алексей Уминский, человек невероятной эрудиции и тонкого ума, на это заметил: «Они смотрят в одну сторону – в небо!»
– Когда я поднимаю рюмку, то, глядя вверх, выпиваю за Него. И только благодарю. Ничего не прошу. Он ничего не должен. Просто спасибо, и всё.
Тут Даниил Александрович достал бутылку грузинского ахашени, и мы посмотрели «в небо».
P.S. Кепку я опять забыл. До новой встречи.
Юрий Борисович Норштейн предполагал родиться в Марьиной Роще в Москве против ночи, если только мне не изменяет память, на 15 сентября сорок первого года в мирное время. Но война спутала его планы, и он появился на свет в деревне Андреевка Головнищенского района Пензенской области, куда его мама, воспитательница детского сада (пока папа, наладчик деревообрабатывающих станков, воевал на фронте), отправилась в эвакуацию. Скоро, однако, юный Юрий Борисович в Марьину Рощу вернулся и там осознал себя человеком: жил в гармонии с послевоенным московским временем и играл со сверстниками, которые большей частью по обычаям тех дней и мест носили не имена, а клички. Некоторые дворовые знаменитости обрели впоследствии большую и печальную известность, как, допустим, «Япончик», Слава Иваньков. Однако Юрия Борисовича Серенький Волчок уберег от дурного влияния Марьиной Рощи, и он рос рыжим, любознательным мальчиком, хотя школьными занятиями себя не изнурял. Он рассматривал мир и лица, его населяющие, рисовал их в своем воображении, а когда стал постарше, перенес на бумагу.
Иногда он смотрел в окна ткацкой фабрики, что была напротив, на гигантские бездушные, но ловкие в своей механической прыти мотальные станки, на маслянистый воздух уходящих в сумрак чрева цехов, на бесконечно однообразные движения людей, бездумностью движений копирующих машины.
Ни о чем не думал в эти минуты Юрий Борисович, но мозг помимо воли его запоминал картину, заталкивал в темный угол сознания с прочей ненужной дрянью.
Говорят, японцы, если год-другой не пользуются вещью, выбрасывают ее. Мысль, впрочем, не вещь, да и Юрий Борисович не японец, хотя там его почитают на манер кинематографического божества, а фильмы «Ежик в тумане» и «Сказка сказок» признаны лучшими анимациями всех времен и народов. Справедливо.
Через много лет образ тусклого маслянистого (теперь от лампадного масла) мира явится в норштейновской «Шинели» – шедевр несравненный, не законченный, потому что продолжается он как живая жизнь – наша, и Юрия Борисовича, и Башмачкина Акакия Акакиевича.
«…Миссия Башмачкина, – сказал как-то, приземлившись у железнодорожных путей савеловского направления, воздухоплаватель Винсент Шеремет, самопровозглашенный знаток разнообразных процессов, – утверждение человеческого в этом бесчеловечном, механическом мире. Ему вовсе и не до́лжно знать о своей миссии. Это мы знаем, а он просто живет жизнью естественного и вполне счастливого обитателя Земли, и все, что с ним происходит, естественно. Он любим буквами, любит их и строит свой мир из букв. Господь, собственно, с чего начал строить? В начале что было? Для Акакия это тоже слово». – Тут Винсент оглядел отсутствующих слушателей, дал газ в форсунку и улетел.
А Юрий Борисович остался в Марьиной Роще и, повинуясь правде, которая порой его обуревала до такой степени, что он ее высказывал, крикнул вдогонку:
– Да я и не думал вовсе о «Шинели», и кино с мультипликацией мне было неинтересно. Я мечтал стать живописцем. Меня волновали соотношения цвета и формы.
Собрав холсты, он отправился в Строгановку. Это было время, когда рыжий абитуриент с фамилией Норштейн, пусть и очень способный, шансов поступить имел немного.
Он не сказал: «Зачем вы меня обижаете?», даже не подумал. Он был сильный самостоятельный мальчик, хотя и несколько опечаленный.
Но в музеи его пускали, книги ему продавали, и он учился в художественной школе Краснопресненского района, где его друг Володя Морозов предложил подать документы на курсы мультипликаторов.
Юрию Борисовичу это занятие категорически не нравилось, но мебельный комбинат, где он осуществлял трудовую деятельность, нравился еще меньше. Собрав свои работы, он отправился к соседу своей тети Мани – в прошлом воевавшему летчику и режиссеру мультфильмов Роману Качанову.
Крупный мужчина в свитере а ля Хэм слушал по радио песню: «Самое синее в мире Черное море мое». Дослушав ее до конца, он посмотрел работы и сказал: «Слабенькие рисунки, однако что-то в них есть. Подавай документы».