– Fyodoroff?
– Ja, ja, – говорю я, гордо оглядываясь на Францева.
– К сожалению, для вашей коллекционной трубки у нас хорошего табака нет. Только это, – и он показывает на витрину табаков, о которой в Москве и не мечтали.
Слава богу, подумал я, пересчитывая в кармане деньги. В другом месте купим.
А в это время помощник продавца куда-то сбегал и принес большую (250 г) банку дорогущего американского табака «Lincoln». Я в уме пересчитал остававшиеся марки.
– Пойдем, Слава!
– Надо брать! Честь дороже.
Шел я с этой банкой, решившей все мучительные вопросы с подарками, и думал: «В конце концов, если покурить в присутствии бывшей жены – это можно считать справедливым разделом имущества – ведь и она будет чувствовать запах этого дорогущего табака».
Дед Федоров был счастлив учениками. Правда, Саша Скрыпник отошел от дела, а вот Володя Гречухин вырос в выдающегося мастера.
Бывало, приду в мастерскую – у верстаков возятся два парня. Смотрим их трубки.
– Ну, что? Под Федорова?
– Плохо. Нелепо. Сами ведь иные, молодые, взгляды на жизнь… и трубки у них должны выкомаривать. Талантливые, черти! Правда, вот в стружке по колено будут стоять – не выгребут. За Гречухиным следи. Этот – художник.
В своем огромном фартуке, в неизменной, припорошенной опилками кепке, с круглыми очками, съезжающими на нос, со своей лукавой, доброй улыбкой, Федоров чем-то напоминал сказочного столяра, умевшего найти в куске дерева душу, дать ей форму и научить говорить…
В мастерской у него было тепло, уютно… Чуть не под потолком ходил кот, покрытый розовой пылью от бриара, жужжал станок. В руках у Федорова деревяшка. Для меня просто брусок, для него «готовая трубка». Он уже видит ее, «просто нужно ее оттуда достать». Сколько раз я пытался поймать мгновение рождения трубки, описать процесс ее создания. Но попытки эти были обречены, ибо внешне работа Федорова кажется слишком простой…
Первая линия. Грубая обточка. И ты со стороны уже вроде бы видишь все, что произойдет дальше, как побегут линии и очертания формы – уже не тайна.
Но вот ты отвернулся на мгновение, а возвратившись взглядом к федоровским рукам, замечаешь вдруг, что все не так, что рисунок дерева, вскрытый резцом, изменился и, повинуясь ему, изменились линии трубки.
И вот в руках мастера «чашка», пока без мундштука, без тысячи мундштуков, которые можно сделать и из которых лишь один сделает «чашку» – той самой трубкой…
– Ты видел руки Плисецкой в «Умирающем лебеде» Сен-Санса? Ты обращал внимание на движение? Вот оно пошло – плавная, мягкая волна – от плеча, где оно зародилось, и дальше по руке. Локоть, предплечье, кисть – все подчинено ему, а оно скользит и вот уже смывает его, сдувает, словно легким ветром, с кончиков пальцев, и оно продолжает жить уже само по себе в черноте задника и уходит, уходит, уходит… Так же должна соскальзывать и уходить в пространство линия, законченная линия трубки, если эта трубка настоящая. – Федоров берет с верстака «новенькую» и подносит ее к лампе, словно смотрит на просвет, потом добавляет: – И еще – настоящая трубка требует настоящего материала. Ну-ка попробуй высечь скульптуру из… ваты.
Мы возвращаемся из мастерской. Дома ждет Нина Сергеевна, ждут друзья, которые годятся ему в сыновья и внуки… Беседы о дереве, о трубках, о тех, кто их курил. О литературе, жизни, мастерстве…
Провожаю его до Капеллы. Потом расстаемся. Я ухожу и, оглядываясь, долго еще вижу улыбающегося, очень немолодого человека, стоящего на раскисшей мостовой под ленинградским моросящим снегом и приветливо машущего на прощание палкой, которую завтра у него кто-нибудь попросит, и он отдаст, потому что не жалко.
P.S. Куратор меня не обманул: с книгой «Искусство игры на бильярде» и синим мелком я пришел в условленное место. Мы поздоровались и обменялись пакетами, не проверяя.
Дома я раскрыл конверт. Там лежала другая кассета. Все романсы были аккуратно скопированы, вместо текста Федорова на пленке плескалась музычка.
– Ах, Ё.Т.М., Алексей Борисович! Что же это за власть такая…
Хроника высотного идиотизма
В огромном Петропавловском соборе никого не было. Я бухнулся перед алтарем на колени среди могильных плит, думая: пять минут назад я имел реальную возможность разместиться в этой компании. Может быть, правда не надолго.
– Прости, Господи, мою глупость и спасибо, что уберег!
Обмирая от внезапно и поздно возникшего страха, я вышел на площадь перед храмом и увидел нескольких ленинградских фотографов с телеобъективами.
– Какой кадр мы ждали! Человек летит со шпиля. Испортил ты день, – сказал милейший Паша Маркин и протянул мне ролик пленки. – Проявишь – посмотришь, какой мухой ты ползешь по шпилю.
– Без страховки… – с наглой гордостью сказал я, хотя ноги продолжало трясти.
– А ведь мог быть хороший снимок.
Мог бы. Паша фотографирует хорошо.