Рэгтайм. Том 2 полностью

Литературный спор неизбежно приводил к цитированию почти целиком подчеркнутого текста старого издания с комментариями, в которые нет-нет да и забредали свидетельствующие о знании Федоровым русского языка и верном употреблении им отдельных однокоренных слов. Мы ему мягко напоминали, что за столом его жена, мол, не в мастерской мы, но он весело отвечал:

– Ничего, Нинка весь этот вокабуляр пассивно усвоила в «Дальзолоте». Вот, слушайте: «Я не намерен оправдывать авантюристов, мне ненавистны и противны люди, возбуждающие темные инстинкты масс, какие бы имена эти люди ни носили и как бы ни были солидны в прошлом их заслуги пред Россией». Ну! – озорно смотрел на нас восьмидесятилетний, круглолицый, невероятно обаятельный мальчишка. – Я вам больше скажу. – И он опять открывал книжку: – «…говорить правду, – это искусство труднейшее из всех искусств, ибо в своем “чистом” виде… правда почти совершенно неудобна для пользования обывателя и неприемлема для него. “Чистая” правда говорит нам, что зверство есть нечто вообще свойственное людям, – свойство, не чуждое им даже и в мирное время, если таковое существует на земле». Вот поэтому они (советская власть. – Ю.Р.) и прячут этого Горького.

Он наливал стопочку и уже готов был взять гитару, как, что-то вспомнив, снова заглядывал в «Несвоевременные мысли»:

– «…изнасиловать чужую волю, убить человека не значит, никогда не значит убить идею, доказать неправоту мысли, ошибочность мнения».

Цитаты из Горького перемежались тостами, спорами и собственными соображениями, из которых самым щадящим было то, что эти «б…ские большевики разрушили мечту человечества о свободе и равенстве» – она дискредитирована. Всё! Больше идей у них нет.

– Придумали коммунистическую мораль! Ха! У них мораль – по профессиям. У сексотов и энкавэдэшников тоже своя мораль? А вот и нет, они все аморальны! Нет человеческого – нет морали!

– Леша! – в этом месте говорила Нина Сергеевна, что-то вспомнив из своей прошлой жизни.

– Молчу, молчу! Вот только последний кусок зачитаю, чтобы вы знали: «Людей, которые верят в торжество идеала всемирного братства, негодяи всех стран объявили вредными безумцами, бессердечными мечтателями, у которых нет любви к родине… Забыто, что среди этих мечтателей Христос, Иоанн Дамаскин, Франциск Ассизский, Лев Толстой, – десятки полубогов-полулюдей, которыми гордится человечество. Для тех, кто уничтожает миллионы жизней, чтобы захватить в свои руки несколько сотен верст чужой земли, – для них нет ни бога, ни дьявола. Народ для них – дешевле камня, любовь к родине – ряд привычек». Со-гла-сен!

Потом он брал гитару. И пел.

Когда мы приходили в мастерскую к Федорову, нас всегда ждала «маленькая», две бутылки пива, соленые огурцы, черный хлеб. Девушки, за которыми мы ухаживали, теряли к нам интерес, едва он начинал говорить, а уж когда пускался в романсы… И в женщинах понимал:

– Ну, что ты загрустил?

– Ох, Алексей Борисович, и без нее не могу, и с ней не могу. Что делать?

– Не женись, – говорил он тоном философа Труйогана, к которому Панург обратился с вопросом.

– А на ком жениться? – спрашиваю я, словно продолжая диалог, написанный Рабле.

– А жениться надо на женщине, с которой можешь и без которой можешь. – И, взяв в руки гитару: – Не уходи… Побудь со мною…

Ну, что скажете?

А тут появились в редакции кассетные магнитофоны, и я, вместо того чтобы записывать что-то общественно значимое для привития морального кодекса строителя коммунизма, решил записать деда Федорова. Все было традиционно. Двор Капеллы, стол, Нина. В центре я разместил портативный «Филипс» и дал отмашку: «Пойте!»

И он запел! Чистым, ясным голосом, без привкуса возраста, но с ароматом прожитого времени…

Эту чудесную кассету я отдал редакторше главного тогда останкинского телевидения, отмотав пленку и установив метку на нужной песне.