Федоров был из купцов. Он женился впервые на дочери фабриканта биллиардных столов. И сам играл как бог. Может, ради биллиарда и женился. Кто знает. Перед Первой мировой войной он уже служит в Царском Селе ремингтонистом у начальника (по-нынешнему) автомобильных войск Секретёва, а секретарем у гернерала был Маяковский – тоже бильярдист.
– Когда они играли с художником Малявиным, пустой ящик из-под пива стоил двадцать копеек. Чтоб можно было из второго ряда смотреть на игру.
Маяковский в игре был жесток и несимпатичен. Это я знал и без деда. Отец замечательного писателя Александра Житинского и его брата, моего университетского однокашника Сережи, адмирал, будучи мальчиком, играл в Симферополе на бильярде с Маяковским и проиграл всё. Бильярдная просила, чтобы Владимир Владимирович дал пацану хоть в долг денег, чтоб он мог добраться домой в Севастополь, но поэт был непоколебим: нет денег – иди пешком.
И тут, рассказывая о бильярде, я вдруг замечаю у куратора живой человеческий интерес.
– Он и маркером был, а оттуда подался в Первый артиллерийский противовоздушный артдивизион, – продолжаю я и вижу, что артиллерийское прошлое Федорова его не интересует.
– Вы – бильярдист?
– Играю немного.
– Давайте сделку: вы мне – кассету, а я вам – Гофмейстера «Искусство игры на бильярде». Это лучшая книга.
– Я слышал. Однако…
– И фирменный американский синий мелок.
– И мелок!.. Ну, что ж…
До следующей встречи с куратором и его передачи мне секретных аудиоматериалов в обмен на мелок есть время, чтобы вернуться к рассказу об Алексее Борисовиче Федорове.
На «партийную чистку» Федоров не пошел: из купцов, служил у царского генерала, близкого к кружку Вырубовой, да еще и беспартийный. Он словно растворил свое прошлое и, хотя не скрывал его, начал новую жизнь певца городских старинных русских романсов и стал популярен в провинции. Голос у него был чудесный, слух и вкус – на зависть, а обаяние… Какое же у него было обаяние! И озорство. Он был настоящий артист. Дамы Тифлиса в светлых платьях и широких шляпах, мужчины сплошь при усах и с офицерской выправкой бросали к ногам питерского гастролера Алеши Кочевого (такой сценический псевдоним взял Федоров) цветы в городском саду. Да разве только в Тифлисе!
А потом – пропал голос, и в жизнь профессионального в прошлом бильярдиста вновь вкатился шар. Полосатый. Один. Федоров покрутил его в руках и выточил трубку, которую курить было нельзя: слоновая кость горит со скверным запахом. Но занятие его захватило…
За свою жизнь он потом сделал тысячи трубок и ни разу не повторился. Он был художник, и настоящие ценители моментально заметили его. Алексей Толстой, матерый трубочник, говорил: «Трубки у тебя, Алексей Борисович, теплые, хамства в них нет». А и правда не было. Какой-нибудь легкий флюс случался, ну так это признак индивидуальности. Зато каждая из трубок рождала и дополняла образ.
С Тимуром Гайдаром мы вспоминали, как дед не отдал ему заказанную работу, когда тот пришел к мастеру.
– Я думал, вы гигант, а оказалось: невысок и плешиват, как я. Да она из вас пародию сделает. Приходите через пару дней за другой.
Федоров мне был родным человеком, и я хвастался им перед женщинами и друзьями.
Приходить к нему в мастерскую с дамой было одно удовольствие: старинный элегантный комплимент, пара мажорных аккордов – и ты превращаешься в предмет на манер чурки из бриара. С мужчинами другое: он, беседуя, рассматривал гостя, словно прикидывал, какая трубка ему подойдет.
Пришли с Ярославом Головановым («маленькая», пиво, огурцы, хлеб, как вы помните), посидели, попели. Слава попросил сделать трубку.
– Вы – интересный тип, – сказал дед. – Рыжеватый, бородка клинышком, глаза навыкате, подвижный острый ум. Да вы урбанизированный сатир!
И сделал.
Он был игрун и философ. Сименону, который курил федоровские трубки и писал ему восторженные письма, он сочинил, ну, как курьез, разумеется, трубку на колесиках, которую писатель мог катать по столу и курить без помощи рук. А всерьез – небольшую, идеальных пропорций, прямую, короткую. Сименон выставил ее в «Пайп клубе», и она была признана трубкой года.
Перед Олимпийскими играми в Мюнхене в 1972 году я попросил деда повторить мне трубку Сименона. Повторить он не смог: «Ты не Сименон, да и я не тот, что был пару лет назад». Но похожую сочинил. С этой узнаваемой трубкой я отправился в Мюнхен пофорсить. Денег на две недели дали немного – сорок марок. Джинсы Levis 517 – судьбообразующая покупка. Не обсуждается. Осталось двадцать семь. Жене (я как раз от нее ушел перед играми) из этих бывших сорока марок, как из совместно нажитого имущества, надо было купить сапоги на платформе (пусть и не дорогие). Они должны были, по моему разумению, скрасить горечь расставания. С этими мыслями мы с великим детским сердечным хирургом и моим дорогим другом Вячеславом Ивановичем Францевым зашли в табачный магазин купить пачку какого-нибудь заграничного табака умеренной стоимости. Без претензий.
Новые джинсы, федоровская трубка в зубах. Продавец – весь внимание. Открывает журнал, тычет в него пальцем, потом мне: