Редакторша принесла кассету в огромный звукоцех Останкина и, сообщив оператору, что на ней неслыханной красоты старинные романсы, попросила переписать их для телепередачи о моей выставке в ЦДХ, которая разместилась там благодаря доброте великого музейщика Василия Алексеевича Пушкарева и активности замечательного искусствоведа и безусловной московской достопримечательности Савелия Ямщикова. Романс на фоне портрета – красиво. Звукооператор включил громкую связь, чтобы порадовать коллег дивной музыкой. Отмотал пленку на начало, включил, и на все Останкино раздался прелестный тенор Федорова:
– Ё.Т.М., Юрочка! Что это за власть такая! Ты посмотри на эти с позволения сказать лица, послушай их речь, что они говорят, это же полная х…я! Я тебе прочту у Горького (ну, как без него!):
Люди приникли к динамикам. Подобных текстов, украшенных такими полноценными комментариями, в Останкине не слышали. Никто не прерывал политинформации старого трубочного мастера, и, когда в коде после высказанных претензий к строю и очередной цитаты о том, что
– И панели песком не посыпают! – а затем тронул, наконец, струны, в студию вошли специалисты из Первого отдела и арестовали Алексея Борисовича Федорова посмертно.
Этой операции предшествовали ночные звонки зампреду Гостелерадио Энверу Мамедову с сообщением, что в эфир пытались протащить антисоветчика. Мамедов был и есть человек умный и опытный. Скандал был спущен на тормозах. Передачу, тем не менее, закрыли. Кассету изъяли.
Дубликат кассеты у меня был. Это потом, расслабленный перестройкой и руководящей силой (даже по отношению к КГБ) партии, я потерял бдительность. После ночи 9 апреля 1989 года, проведенной на проспекте Руставели в Тбилиси, и в последующие дни я собрал на магнитофонную ленту огромное количество свидетельств трагедии с разных сторон, в том числе сведения от начальника госпиталя Закавказского военного округа. Все эти бесценные пленки (оригиналы!) вместе с аудиозаписью самого погрома отдал Собчаку, который знал о моих сокровищах. Анатолий Александрович, возглавлявший депутатскую комиссию по тбилисским событиям, под честное слово, что вернет, взял штук десять пленок. Часов 15 свидетельств. Они помогли комиссии нарисовать более или менее ясную картину событий. Весьма более или менее. Но тогда и это было не мало.
А кассеты, мои кассеты? Моих уникальных записей мне так и не вернули.
И подумал я о федоровской кассете: вот приду я на вечер или в гости, поделюсь радостью от старых романсов Алексея Борисовича, захочется дать послушать и размышления его, а там: «Ё.Т.М., Юрочка! Что же это за власть такая!» А власть та же самая, и побежит их гонец из моих знакомых в Контору. И опять арестуют деда Федорова… Это я мотивирую – сейчас. А на самом деле безо всяких мотивов хотелось мою кассету вернуть.
А на ту пору приезжает мой добрый товарищ тех времен Нугзар Акакиевич Попхадзе – председатель Гостелерадио Грузии. (Кстати, именно из тбилисского его кабинета в ЦК партии, где он был уже секретарем, я диктовал в «Литературную газету» репортаж о событиях 9 апреля. Газета тогда материал не опубликовала, а напечатали его в «Молодежи Грузии», и, хотя тираж советские солдаты изъяли, типографские рабочие сберегли несколько сотен экземпляров и тем, как сказал мой друг, знаменитый актер Гоги Харабадзе, сохранили мне имя.)
Попхадзе договорился о моей встрече с куратором или начальником останкинской службы безопасности. И я пошел на явку.
– Отдайте кассету, – говорю, – пожалуйста!
– А вы знали, что там?
– Конечно, знал. Но задачи политически разлагать Останкино у меня не было.
Алексей Борисович Федоров давно погиб под троллейбусом. Он поставил ногу на ступеньку, а водитель в темном Питере не увидел его, закрыл дверь и тронулся. Его затащило под колесо. А накануне он был в бодром здравии и сказал мне:
– Я чувствую, ко мне начинает подкрадываться старость.
Начинает подкрадываться… на восемьдесят четвертом году жизни. Да какой жизни.