– Наш друг, корреспондент важной московской газеты.
Женщины посмотрели на меня невнимательно.
– А этот кто? – кивнули они на скромно стоящего у бочки человека.
– Это Миша Чавчавадзе, художник.
– Александру Чавчавадзе – родственник?
– Не родственник. Потомок.
– А вы про кого нам рассказываете – актер, журналист… Хозяин приехал!
Одна из нянечек, не найдя лучшей емкости, взяла матовый стеклянный плафон (литра на два, а-ха-ха – два с половиной) и скоро вернулась с тем самым четырехлетним цинандали. Потом она ходила не раз.
Посмотрев впервые на снимок, где Гоги со стаканом, а Миша у бочки, мне не сразу было сообразить, а сам-то я где? А сообразив, не понял – отчего все резко?
Дело кончилось тем, что нам подарили и ту бутылку девятьсот шестого.
Теперь Миша и Булат там, где компания не хуже, а мы, оставшиеся, встречаясь, выпиваем за ушедших как за живых.
Я встретил ее вечером, уже темнело…
Ты знаешь, читатель, эти вечера раннего лета, когда в одну секунду понимаешь, что холода уже прошли и впереди долгое тепло: трава, цветы, загорелые ноги, белые ночи, когда хочется раскинуть руки и полететь без мотора, не отравляя шумом и гарью маленькую любимую землю. Когда чувствуешь необходимость сейчас, немедленно совершить что-нибудь высокое, героическое, но не погибнуть. А если погибнуть, то тут же воскреснуть, выкупаться в славе и идти спать или, наоборот, не спать никогда, не тратить на сон этот июньский не то вечер, не то счастье, а вдыхать, трогать, бежать, смеяться, плакать – и жить.
Фея лета ела мороженое и светилась в темноте.
Она была прекрасна, и я подумал: жизнь ее чиста. Своим пришествием в этот мир она обрадовала природу и меня. Но видели ее многие, значит, она сотворила уже много добра, фея-девочка, маленькая фея-женщина.
Неглупо придумала природа, разделив нас надвое. Видно, долго работала, чтобы мужчину сделать мужчиной не сразу, а женщину – женщиной с первых дней.
Порой и у Бога не все складывается, но здесь – удача.
Это я к слову.
Она была племянницей моего друга и дочерью его сестры, похожей на Симону Синьоре, то есть нестандартно хороша, что тогда не надо было объяснять, потому что известную актрису, жену Ива Монтана, легализованного французского певца и кинозвезды, в СССР знали все. Его рекомендовал стране (пребывавшей в длительной изоляции от остального мира в наказание за связь с коммунистами) главный кукольник Сергей Образцов. А закрепился дружественный образ Монтана (ненадолго, правда) в фильме «Плата за страх», где герой – простой шофер, то есть рабочий (очень хорошо!), везет капиталистам нитроглицерин и взрывается. А жена его ждет…
Девочка, дочь моей подруги, похожей на Симону, была обаятельным и нежным ребенком. Она излучала дружелюбие.
В начале учебного года по дороге в Институт физкультуры я заглянул в дом к друзьям – в этот день маленькой N. исполнилось четыре года. Вероятно, у меня был какой-то подарок, но это не имело значения. Она относилась к людям по своему выбору, повлиять на который было невозможно.
В тот день я услышал от нее первые стихи, рожденные радостью общения. Не знаю, мне ли они были посвящены или всему ее миру, но возникли они, когда, таская ее на плечах, я время от времени резко приседал, чтобы она могла насладиться испугом. А девочка только смеялась. Потом, взяв меня за плечи, наклонилась и произнесла таинственные стихи: «капри-сити-бела-гой, провалилася ногой» (или «нагой», что сомнительно).
Она сползла с плеч, одернула платьице и убежала. Мы попили со взрослыми кофе, покурили на длинной узкой кухне, и я ушел в институт. Окончив его, уехал в Ленинград еще поучиться, потом перебрался в Москву – работать.
В родном Киеве я бывал наездами, посещал родителей. Маму все еще останавливали на улице: «Вижу вас сорок лет, а вы не меняетесь». Папа получил звание и продолжал играть в театре, а как честный фронтовик и инвалид войны получил горбатый «Запорожец» с ручным управлением и воздушным охлаждением мотора.
На этой машине я однажды приехал в дом к своим старым друзьям. Мы сидели с Симоной Синьоре на кухне, курили и пили кофе (тогда очень много пили кофе), когда отворилась дверь и вошла молодая женщина. Небольшая, ладно скроенная, с чудесной улыбкой.
– Ты помнишь, как таскал ее на плечах? – спросила Симона Синьоре.
– Это было двадцать лет назад.