– Двадцать один год, – поправила женщина, глядя мне в глаза. Я тоже смотрел на нее. Я пытался узнать в ней знакомую маленькую девочку. Она поняла и улыбнулась. Мы о чем-то говорили, не отрывая взгляда. Где ты был эти двадцать один год? Где я была? Ее мать, внезапно почувствовав неловкость, вышла.
– Мне пора домой, – сказала она. – Я теперь живу за Днепром.
– Я тебя отвезу.
До дома мы доехали не сразу. Был самый конец апреля (или уже май?). Стояла теплая погода. По пустому ночному городу мы катились, бесконечно разговаривая и иногда дотрагиваясь, нет, едва касаясь друг друга. Где-то купили бутылку вина и остановились уже за городом в районе Голосеевского леса, на опушке. Открыли двери, и в «Запорожец» ворвались сырой запах весеннего леса и пенье соловьев. Пробку я проткнул пальцем, стаканчик нашелся. Мы рассказывали друг другу эти два десятка лет, иногда что-то утаивая от себя. Вино закончилось. Я упрятал стаканчик, чтобы освободить руки.
Движение было встречным, а «Запорожец» неожиданно просторным…
На следующий солнечный день мы поехали в сторону Рудиков – когда-то в детстве с родителями в соседнем селе Плюты снимали мы на отпуск хату. Я знал места.
Там был сосновый лес с бархатной травой, усыпанной иголками сосен, качающих небо в синеве.
Я сочинил эти стишки, пока она спала на плащ-палатке, и прочел ей спящей.
– По повилике, – сказала она, открыв глаза, – «по-по» – занятно. «Руки дики», «оки-доки» – это неправда, – и засмеялась.
Третий день прошел на крохотных днепровских дюнах, нагретых солнцем, излучающих тепло и сухой запах полыни.
Мы не строили планов. Настоящее было привлекательней будущего. К тому же машина времени принадлежала не нам. Она была дана на прокат короткого счастья. Искреннего и безоглядного. Мы не успели его истратить, но и не попытались отправиться за границу пологой жизни. Своей у каждого.
Как случайные попутчики, мы исповедовались в чувствах, не пользуясь словами, и вышли из машины времени на остановке в начале мая, не подозревая, что она конечная.
Прошло много лет. Я вернулся ненадолго в Киев и пошел во двор, где ютился давно уже не наш гараж, в котором стоял чужой хороший автомобиль. «Запорожец» исчез. Посаженный мной каштан стал взрослым деревом. Полированные его плоды лежали на земле, выглядывая из треснувших, словно улыбка, колючих убежищ, выстеленных внутри нежнейшей замшей.
Я сел на скамейку и стал вспоминать свои любительские рифмы (не поэт же!), о «дне в апреле и нескольких в мае». Неточно вспомнил несколько строк. Что-то:
Хвала-хвала! Хотя начинались стихи о волшебной встрече не с этого:
И спустя три десятка лет я отправился на пепелище майских дней…
…Поле на левом берегу Днепра, где пахло сухим песком и цвели бессмертники, застроено многоэтажными домами. Вместо проселков с теплой, нежной для босых ног пылью асфальт. На опушке Голосеевского леса – стандартная база отдыха…
В Рудики я не поехал – теперь это город при электростанции. Как там повилика?..
Старый телефон не отвечает.
У горбатого «Запорожца» всегда плохо включалась задняя передача. Машины времени тоже имеют срок.
Что им, собственно, любить в своей работе: «свежий воздух» в дождь и мороз, тяжести, грязь? Просто они занимаются тем, что никто не хочет делать, кроме них, да и нет у нас для них другой работы, за которую в полосе отчуждения хоть что-то платят.
С кайлом и лопатой, в ватных штанах и телогрейках, украшенных оживляющими пейзаж оранжевыми жилетами, они возятся со смерзшимся балластом и неподъемными черными шпалами, отходя в сторону, чтобы пропустить фирменные поезда, летящие в предполагаемое будущее по проложенным ими рельсам.