Так и внимая иным, узнавай своей совести голос,
Слушай себя самого, если хочешь услышать другого… – что-то в этом роде отвечал Маэстро гражданину, как вдруг увидел… и Ассистент увидел и замолчал немедля. Ну, вы-то догадались: они увидели делегата одесского комсомола, высланного за ними. Делегат был в изящном черном и выглядел еще лучше, чем утром. Широко посаженные глаза сияли веселым восторгом.
– День только начинается, – прозой сказал Маэстро, и они, едва не подняв Дину на воздух, подхватили ее под руки и поспешили… нет, нет, не на политический раут, а в очередной подвальчик, где выпили бессарабского, потом еще в один и вошли в ресторан гостиницы «Красная» в прекрасном расположении духа.
Зал, украшенный бордовыми бархатными портьерами, был набит до отказа. Вдоль правой стены стоял длинный стол, уставленный московской водкой, армянским коньяком и дарами одесского Привоза. Там угадывались: домашняя украинская колбаса, плотно набитая кусочками приправленного дымком постного мяса; собственно мясо, точнее, филейная его часть, жемчужно мерцающая на срезе; малосольная черноморская – тогда она была! – скумбрийка, совместимая с любым напитком, если этот напиток водочка; фаршированный судачок, нарезанный упитанно, с пониманием предмета, и красный на бурачке хренок к нему; тюлечка без голов цвета начищенного серебра и к тому же обложенная кружочками вареных яиц с оранжевыми «без лавсана» желтками и крымским лиловым лучком, порезанным не кольцами, но дольками; икра из печеных синеньких, как здесь зовут баклажаны, такой кондиции, что ее и жевать не надо: выпил рюмку, положил ложку икры в рот, подержал немного для ощущения точности выбора, проглотил – и живой; мясистые помидоры с лицом цвета легендарных биндюжников; пупырчатые осенние огурчики, такие крепкие, что если их не то чтоб укусить, а резать ножом, издают звук рвущейся материи, только короткий; тончайшая брынзочка, цвета незагорелой девичьей груди, и закопченный сыр уже цвета груди загорелой. А вокруг стола стояли наготове официанты с блюдами легкого горячего в виде барабульки, головастых круглотелых бычков и распластанных глосиков, как здесь зовется небольшая (чтоб не оскорблять слух словом «мелкая») местная камбала, обжаренных до хруста. А впереди были еще основные блюда, среди которых автор выделил бы уху из белотелых сомиков, желтой стерлядки, судачков и кефали, которых привозят из-под Вилково на Дунае или из Мая́ков, что в устье Буга; молочного тонкой золотистой корочки поросенка с гречневой кашей и грибами; вареники с картошкой и жареным луком, лучше которых можно встретить нынче только в кафе «Олимп», что на Пушкинской, 49, у Валечки, и, наконец, жареные раки (эти из рыбацкой деревни Мая́ки уж точно).
К тому моменту, когда Маэстро, Ассистент и Дина подошли к описанному автором скорее по мечтам, чем по памяти столу, там царило напряженное молчание. Сидевшие визави по длинным сторонам одесские и румынские комсомольцы, выпив по одной чарке за нерушимую дружбу, замерли в ожидании главного вопроса. Год назад произошли чехословацкие события, которые советская сторона трактовала как акт братской помощи, а румыны и остальной мир, ну, несколько иначе. Застолье в «Красной» было обречено на непримиримый и опасный для одесситов идеологический спор.
После того как вновь прибывшие были рассажены и за их «счастливую ногу» было выпито, главный румынский комсомолец решительно отложил вилку с ножом и громко по-русски сказал:
– Согласитесь, что ввод советских танков в Чехословакию был, по существу, вторжением!
Во всем ресторане стало тихо, как в сурдокамере. «Красная» застыла в ожидании.
Мы воспользуемся этой паузой, чтобы не только собравшимся за столом, но и вам представить главного героя, которого автор, до поры выступавший под именем Ассистент, именовал Маэстро.
Давным-давно, лет двенадцать назад, на Земле, которую с расстояния, как от Москвы до Калязина или, скажем, Осташкова (только сверху), обозревали космонавты и находили оттуда ее прекрасной, жил Ярослав Кириллович Голованов, написавший немало правдивого (и лучше других всех) о покорителях околоземного пространства; издавший увлекательный, серьезный, а специалисты говорят, и энциклопедический труд о Генеральном конструкторе Сергее Павловиче Королеве и отечественном ракетном деле; опубликовавший монументальный фолиант об истории мировой космонавтики «Дорога на космодром» – от Икара до Гагарина – и три удивляющих тома своих записных книжек с характеристиками времени, событий и людей; придумавший и осуществивший цикл в высшей степени образовательных и блестяще написанных «Этюдов об ученых»; напечатавший, будучи научным обозревателем в той еще «Комсомольской правде», двадцать книг, переведенных на два десятка языков, около полутора тысяч отличных очерков, репортажей, интервью с выдающимися людьми науки, техники, медицины – от Петра Капицы до Льва Ландау (впрочем, от одного до другого ходьбы было шагов сто) и друживший обильно, верно, весело. А когда подступило одиночество, то и отчаянно.