Перечисление части того, что составляло жизнь Ярослава Кирилловича, похоже на портрет одесского стола, вкус которого нет способа описать, только напомнить. Что я вам напомню про Голованова, если вы не читали его, не видели и не имели случая с ним общаться? Попробуем его представить.
Он был артистичен и великолепно чувствовал аудиторию. Даже если беседовали вдвоем, он имел в виду кого-то третьего и говорил с тобой, обращаясь к нему. Это был не бог. Это был зритель, который всегда существовал, сколь велика (или мала) ни была компания собеседников. И он был главным для Голованова.
Близкие друзья из ефремовского «Современника» провоцировали Кириллыча на попытку сценического опыта, однако Яро́ша, как звали его Табаков и другие актеры, не думал второй раз менять профессию. И правильно: единственная роль, на которую он подходил безоговорочно, – роль Ярослава Голованова. Хотя в его исполнении жизнь этого блестящего и вовсю принадлежащего времени персонажа грешила иногда неточными мизансценами, запутанными сюжетами отношений и неожидаемым для зала драматизмом развития лирической канвы до поры успешного сюжета.
Казалось, он был назначен жить в своем доме, населенном знаками общений и путешествий, в окружении детей (которые, конечно, несколько бы мешали) и любящей, умной, заботливой, не соревнующейся с ним женщины, занятой (при его участии) воспитанием и хозяйством, с частыми и задушевными дружескими встречами, не старея вовсе, а только седея и работая, как привык, много и всласть. Но квартиры свои он оставлял: одну – первой жене, другую – второй, в третьей ему даже не было предусмотрено место, и жил он последнее время на казенной (правда, неплохой) писательской даче один. И этого последнего времени было немало.
Дачу в Переделкине он заполнил вещами, уцелевшими от разводов, большой библиотекой, книги которой внимательно читал, делая необходимые для своих работ выписки. Вместе с его собственными размышлениями, записями бесед, заметками они хранились, разобранные по темам или алфавиту, в огромных папках-досье или в записных книжках, которые он вел полвека, упорядоченных по годам и пронумерованных от № 1 до № 120.
В записной книжке № 48 читаем:
«…Панкин (главный редактор «Комсомольской правды». –
«Отлично прошлись мы сегодня с Юрием Михайловичем по винным погребкам города Одессы… Потом мы долго гуляли и разговаривали гекзаметром».
«Вечером секретари одесского горкома комсомола устраивали банкет в ресторане гостиницы “Красная” в честь секретарей ЦК комсомола Румынии, на который мы были приглашены. На банкет мы опоздали, а когда пришли, сразу почувствовали какую-то напряженку. Наши сидели по одну сторону стола, румыны по другую и молчали. Наконец один из румынских секретарей сказал…»
Что сказал, вы знаете. Совпадения исключены. Описываемые события реальны, как реален и Маэстро – Ярослав Кириллович Голованов. Как реальны Ассистент – автор, Дина – Дина и все остальные участники под своими именами.
Вернемся, однако, в «Красную».
– Согласитесь, – с нажимом сказал главный румынский комсомолец по-русски, – согласитесь, что ввод советских войск в Чехословакию был, по существу, вторжением.
«Красная» – после банкета – замерла в ожидании. И тут в мертвой тишине раздался высокий громкий голос откинувшегося на спинку кресла Маэстро:
– Да какое там вторжение? Опомнитесь! Это была чистой воды оккупация!
Некоторые посетители аккуратно, не отодвигая стульев, выползли из-за столов и на цыпочках, не расплатившись, двинулись к выходу. Официанты попятились за бархатные кулисы, игнорируя неоплаченные счета. Дамы незаметно, под скатертями, стали снимать кольца.
Противоборствующие стороны ошалело посмотрели друг на друга и все вместе уперлись взглядом в излучающего спокойствие Маэстро, который, как было объявлено, прибыл из столицы. Потом они молча выпили. Говорить было не о чем. Румыны получили больше, чем просили. Одесситы не впутались в отношения между Прагой, Москвой и Бухарестом. Дальнейшее застолье потеряло политический смысл и постепенно стало превращаться в рутинную и безопасную для окружающих комсомольскую попойку.
Посетители ресторана вернулись на свои места.
– Ступай, проводи Дину, – сказал Маэстро Ассистенту на ночной Пушкинской улице после банкета, – а я пройдусь до гостиницы. Дети, любите друг друга! Прощайте друг другу!..
Финал напутствия Ассистент, который, рухнув на заднее сиденье такси, тут же обнял левой рукой благосклонную секретаря, как оказалось, райкома комсомола по школам, не слышал.