Одно время он был увлечен поисками снежного человека, следов пребывания мамонта, якобы жившего в Сибири всего двести-триста лет назад, и лох-несского чудовища. Это не помешало ему написать смешные заметки-розыгрыши «Стучит сердце мамонта» и о девочке, упавшей на землю в межгалактическом «яйце», с такой научной достоверностью, что долгие годы в газету приходили письма от трудовых коллективов и солидных учреждений с предложениями взять на баланс прожорливого мамонта, а девочку, вылупившуюся из скорлупы и сразу знавшую семь языков, включая русский (что упрощало общение с ней), на воспитание.
Знаменитые ученые (практически весь литерный ряд партера) были твердой, честно заработанной валютой Ярослава Кирилловича… Раз-два в год я ходил с Головановым в гости к Капице, где Петр Леонидович брал у него интервью о том, что делается вокруг. На самом деле академик был очень хорошо информирован, однако игру эту любил. Нас кормили обедом с обязательно початой бутылкой грузинского вина, и, как мы ни хотели произвести приличное впечатление, эту бутылку все-таки допивали. Голованов элегантно целовал руку жене Капицы Анне Алексеевне, благодарил за чудесные котлеты, и они с Капицей садились к камину. Петр Леонидович – в мягкой клетчатой рубахе с галстуком, светлом свободном пиджаке и серых коротковатых брюках, из-под которых нет-нет да и выглянет белье (значит, мы встречались в холодное время года), Ярослав Кириллович – в водолазке и приличном пиджаке. Я – в стороне, с фотоаппаратом или без него.
– Что в газете говорят, как Солженицын, где он, чем занимается?
И мы что-то плетем. Устав от наших откровений, Капица говорит:
– Что я вас мучаю. Совсем забыл: Александр Исаевич ушел от меня за час до вашего прихода.
Голованов охотно подыгрывал хозяину, изображая изумление, огорчение или восторг. Капице казалось, что он сам ведет разговор, между тем Слава без нажима, вскользь руководил беседой и выводил ее туда, где была информация, интересующая его для дела. В те поры он писал очерк о Ландау. Как раз на него в разговоре совершенно случайно и вышли… Потом, спустя время, он при мне читал текст самому Ландау. Его жена, Кора Терентьевна, провела нас в гостиную на первом этаже, и мы ждали, когда над головой затихнут шаги командора. Собранный по частям после тяжелейшей автокатастрофы, великий Дау учился ходить. Голованов хотел, чтобы я снял Льва Давидовича, но он устал, мне было жалко поднимать его из постели, вести к окну. Вообще, мне было его смертельно жаль. Голованов прочел очерк вслух. Ландау понравилось. Мы вышли из дома, и Голованов сказал:
– Это был гений науки.
В нашей совместной со Славой жизни было три великих ученых. Физик Капица, физик-теоретик Ландау и физхимик Семенов.
Накануне мы праздновали, однако в десять утра, излишне розовые и чрезвычайно причесанные, стояли у дверей нобелевского лауреата Николая Николаевича Семенова в доме на Фрунзенской набережной. Ярослав Кириллович Голованов угрожал взять интервью в канун девяностолетия ученого, я полагал (если удастся навести на резкость) сделать фотографическую карточку.
Излишнюю суетливость, выраженную в бессмысленном перекладывании дрожащими руками объективов в сумке, я был склонен приписать волнению от встречи со знаменитым физхимиком. Однако Кириллыч, строго посмотрев на меня трезвым взглядом, сказал:
– Нас могут спасти только хорошие манеры.
Дверь открыла седая пожилая женщина интеллигентного вида. Я церемонно поцеловал ей руку и сдержанно кивнул другой, что моложе, в вытянутой кофте.
– Первую ошибку мы уже совершили, – шепнул мне Голованов, – ты поцеловал руку домработнице и был весьма холоден с женой.
В большой комнате за письменным столом при полном параде, то есть одетый не хуже Голованова, сидел академик. Он смотрел на противоположную стену, где висело большое полотно, изображавшее Николая Николаевича довольно молодым. Правда, не таким молодым, каким он вместе с Капицей красовался на знаменитом парном портрете кисти Бориса Кустодиева в доме Петра Леонидовича.
На этой картине Семенов был изображен один. И по живописи уже видно, что он – ученый с мировым именем, а на кустодиевском еще не видно, поскольку знаменитый художник едва ли предполагал в двадцатых годах, что пишет двух будущих нобелевских лауреатов: горбоносого красавца Семенова и Капицу с трубкой.
Семенов премию получил много раньше Петра Леонидовича, но у него не было парного портрета. И Капица довольно долго утешался тем, что известный портрет у него.
Теперь Николай Николаевич смотрел на холст и готовился ответить на вопросы лучшего научного обозревателя, а Ярослав Кириллович, понимая масштаб фигуры, элегантно положил ногу на ногу и достал ручку.