– Подарки! – сказал Маэстро и протянул ей слегка неработающий японский транзисторный приемник, предназначенный вообще-то чемпиону по распространению печати, набор цветных фломастеров (для распространителей похуже) и известный читателю и Дине альбом рисунков космонавта Леонова и художника Соколова с авторскими подписями, изготовленными тут же. Подошедшая Рая, получив свой альбом (Леонов и Соколов нарисовали их, видно, немало), посадила гостей за знакомую нам бочку, принесла пива и престипомы. Они немедленно выпили за здоровье Лизы, потом Дины и осмотрелись.
Теперь на полукруглом помосте под сводчатым потолком расположились музыканты. За пианино сидел сухощавый старик с длинным лицом. Он, то и дело поглядывая в зал, стучал по клавишам, не путая себя разнообразием нот: «Ум-па-ум-па – ум-па-па». Аккомпанемент его был лапидарен и в меру усерден.
Скрипач же со своей потертой скрипкой, снабженной усилителем, чтоб быть услышанным в гомоне забитого до предела подвала, был виртуозен. Его полное лицо с блуждающей улыбкой светилось радостью понимания звука и владения им. Он заставлял инструмент петь и плакать и в мелодиях, которые ему заказывали, находил разнообразие и дикую лихость, размытую, впрочем, тоской. Заказывали какую-то советскую ерунду: «Ландыши», «Мишку», «Манечку»…
– Попроси их сыграть что-нибудь одесское, – сказал поглянцевевший Маэстро, уверенно обнимая Дину.
Ассистент поднялся на помост.
– Как вас зовут? – спросил он скрипача в паузе.
– Миша Мочман, а это старик Певзнер.
Старик Певзнер повернулся от пианино всем корпусом.
– Идите, что я вам покажу, – он открыл крышку инструмента и достал том Куприна с бумажными закладками. – Вот, читайте: «…приходил аккомпаниатор, покончивший какое-нибудь стороннее дневное занятие у портного или часовщика…». Это про меня. Я был учеником у закройщика Збаровского, а вечерами играл. И вот здесь: «Откуда-то добыли и последнего по времени Сашкиного аккомпаниатора». Это тоже про меня. На самом деле его звали Яшка.
Ассистент оглянулся на Мишу Мочмана. Тот сделал гримасу, обозначающую – что, мол, делать, было. И, прижав скрипку подбородком, развел руками.
Старик Певзнер спрятал книгу и закрыл крышку. Ассистент протянул рубль и попросил:
– «Прощай, моя Одесса, прощай, мой карантин».
– Такой грамотный заказ. А вы откуда? – спросил Миша.
– Вообще из Москвы. А теперь из Харькова, проездом.
– Таганрог, Керчь, Мариуполь? Слышали о вас. Больше денег не надо, мы будем играть вам так. Имеете уважение.
Веселье разгоралось. Появились первые танцующие. Лиза, покончив с престипомой, взялась за бельдюгу. Дина, не покидая объятий Маэстро, положила руку на колено Ассистенту. Перекрывая шум споров и звон кружек, в плотном табачном дыму Миша Мочман и старик Певзнер играли без перерыва.
«…Мама, мама, что я буду делать, когда настанут зимние холода?..»
«…Соль в мешочке, соль в горшочке, соль в корзинке, соль в ботинке. Словом, соль нам делает дела. Ах, зачем нас мама родила?»
«…Невеста же, инспектор финотдела, сегодня разоделась в пух и прах – фату мешковую надела и деревяшки на ногах».
– А в это время НЭП гулял! – весело пропел Маэстро, перекрывая музыку и шум.
И вдруг к ним, почти бегом, но сохраняя степенность, приблизилась Рая без подноса.
– Скорее! Показывают!
По липкому уже полу они поспешили за ней в директорский кабинет, где вокруг маленького телевизора «Юность» сгрудились несколько официанток. На экране, вольно расположившись в кресле, невыносимо обаятельно вещал Маэстро. Рядом с неплохо поддельным интересом ему внимал Ассистент.
– Вот они! – закричала Рая. Все оглянулись, не веря своим глазам.
– Какой подарок к дню рождения! – чуть не плакала от умиления Лиза. – Тише, тише!
«…кузница журналистских кадров…»
Сияющие глаза Дины, устремленные на Маэстро, выдавали ее причастность к триумфу.
«Ежедневный тираж составляет…»
Все затаили дыхание.
«…около миллиона…»
Одесса колыхнулась. Из открытых окон ни в чем не повинных жителей несся высокий голос московского визитера. Пытавшиеся увернуться переключались на республиканский канал, но и там спасения не было.
«…награждена орденом Ленина номер один».
В Харькове была та же картина. И в Киеве…
В тот год Украина была отмечена небывалой подпиской на газету.
(продолжение)
Журналистика принадлежит времени, и время это вянет и желтеет в газетном листе, а сами журналисты, как хороши бы они ни были, уходят вместе с эпохой, которую они проживали и описывали. Голованов – из тех редкостей, о которых хочется напомнить старому его читателю и рассказать нынешнему.
Он вырос в театральной семье (отец основывал Театр транспорта), окончил ракетный факультет МВТУ им. Баумана, пару лет проработал в НИИ-1, которым руководил Келдыш, в 1958 году пришел в журналистику, в «Комсомольскую правду», где проработал научным обозревателем до конца дней.
– Журналистская слава, – откинувшись в кресле, закинув ногу на ногу и прищуриваясь от дыма сигареты, учил меня Кириллыч, – это когда твое имя шепчут девушки в редакционном коридоре.