Он был знаком с невероятным количеством людей великих, знаменитых и безвестных. В записных книжках более двух тысяч имен только тех, с кем он встречался и о ком писал. Там же описаны все его друзья. Их было не очень много, и он их не отбирал. Чистая и верная привязанность возникала и долго (на протяжении жизни) держалась на взаимной потребности в необязательном общении.
Впрочем, слово «необязательный» было для него бранным, и он часто обвинял меня в этом грехе, что не мешало нашим отношениям.
– Объясни, зачем ты врешь друзьям?
– Не буду, Славик! – говорю я, знаете ли, чистосердечно.
– Не верю ни единому слову.
Он махнет рукой, мы махнем по маленькой, обнимемся – и ну строить планы.
Слава был обаятелен, когда хотел; терпим, когда обстановка и люди не доставляли ему хлопот; и безучастным, когда житейская ситуация грозила бессмысленными, с его точки зрения, заботами. Его раздражали и тревожили жалобы и сетования на трудности, даже если они исходили от его сыновей. Или от него самого – Ярослава Кирилловича Голованова. Он винил лентяя в безынициативности, бездельника – в отсутствии трудолюбия, хворого – в потворстве недугу и тем пытался освободить себя от напрасной траты сил и времени. (При этом в редакции он часто становился на защиту слабого или несправедливо обиженного, находя аргументы, против которых оппоненты были бессильны.)
Работая, он накапливал энергию для конструирования праздника и участия в нем. На распахнутые для объятия руки он раскрывал свои. Искренне.
После возвращений из командировок он собирал друзей и выступал с отчетом: «Париж (Лондон, Каир, Хьюстон…) – по-своему интересный город…»
Вот он сидит на кухне нашего близкого друга – конструктора полиграфических машин и совершенно вольного интерпретатора Баха Юлика Венгерова (похожего одновременно на Чарли Чаплина и Бастера Китона). Слава приехал из Бурже, что под Парижем, который очень любил и где жил его товарищ – известинский собкор Лев Володин, избранный на Монмартре нашим послом.
Окно первого этажа, выходящее на улицу Хулиана Гримао (где он теперь?), открыто, на столе смешные подарки, которые Голованов привозил друзьям обязательно. Однажды, вернувшись из Сан-Франциско, он накрыл для нас стол из фальшивой еды, и я едва не съел резиновую яичницу. Но сейчас стол, по щадящим нормам мирного и притом рабочего времени, накрыл Юлик, который как раз в момент нашего повествования передает с улицы в окно два эмалированных бидона с пивом, сетуя на то, что в Рыбинске, куда он часто ездит на завод полиграфических машин, вобла есть, а с пивом как раз перебои.
За столом инженер Женя Харитонов, с которым он провел детство в Лиховом переулке, Юра Лифшиц, Юра Чудецкий, Венгеров и я.
– Ну, Славик, приезжаешь ты в Париж, а там кругом французы…
И Славик рассказывает остроумно и весело про Францию, про американский город Хьюстон, про лондонское авиашоу.
Мы слушаем, красавица Лиля, жена Венгерова, мечет на стол, и никто не замечает, как в кухню входит крохотная (меньше полутора метров ростом) седая сухонькая старушка – тетя Венгерова Софья Григорьевна, врач-педиатр, а в далеком прошлом – эсерка, просидевшая восемь лет в ссылке в Туруханском крае еще при царском режиме. («Кто-кто бежал оттуда? – как-то вмешалась она в наш разговор. – Этот большевик Сталин? Но там была одна дорога с ямщицкими станциями, на которых сидела охранка. Вероятно, он сам был агентом».) Тетя Соня молча слушает Голованова и в паузе отчетливо и с укоризной говорит племяннику:
– Вот Слава, он ездит в Париж, в Америку, в Англию, а ты, Юлик, все в Рыбинск и в Рыбинск… Надо интересоваться!
Кириллыч интересовался. И ему было не безразлично, что происходит в мире без него. Он хотел участвовать.
Врать не буду. Днем Голованов встретил меня в редакции:
– В девять вечера будь у Юры в доме с цементными львами и птицами у Покровских ворот. Не опаздывай.
– Что празднуем?
– Избавление человечества от бубонной чумы.
– Стоит того.
Головановский давний друг биолог Юра Лифшиц был в то далекое время начальником большого подразделения белых мышей. И в одной из подведомственных ему лабораторий проводил опыты над жизнерадостными грызунами. Часть из них в научных целях была заражена этой самой чумой и сидела в одной стеклянной банке, зато в другой проживали контрольные мыши, веселые и жизнерадостные вполне.
Закончив рабочий день, Юра, в соответствии с инструкцией, закрыл и опечатал дверь, оставив притворенной зарешеченную форточку для поступления животным свежего воздуха, а сам, положив ключ в карман, прибыл на Таганку к углу переулка Маяковского, где у сдвоенного пивного ларька, именуемого в народе «спаркой», мы (без дам) поджидали его, чтобы обсудить благоприятную эпидемиологическую обстановку в стране.
Едва осушив вторую (по 22 копейки за каждую) кружку, мы увидели подъезжающую к нам милицейскую машину.
– Вот и даму подвезли, – сказал Венгеров, разглядев женщину на переднем сиденье.
– Это не дама. Это моя сотрудница, – сказал Лифшиц с тревогой. – Как она вычислила?