Рэгтайм. Том 2 полностью

– Сейчас на глазах у почтенной публики будет… – шпрехшталмейстер (тоже красный и с выпученными от усилия глазами) гордо оглядывает ряды, – будет произнесено слово! А затем на глазах у изумительной публики все займутся полезным делом… Приготовились.

Что-то нераздельное и дурное раздалось над унылой землей унылых людей. Ни одного узнаваемого с детства от мамы и бабушки доброго звука… Непонятно, невнятно, незнакомо. Только и разобрались, что вранье.

– Так когда же?

– В следующий раз, наверное…

Пол бы помыть, табуретку выстругать, письмо написать, вспахать… Но нет на это времени. Надо ждать. Ждать мира (воевать можно – потому что это тоже ждать), когда можно будет сеять… Помощи – тогда можно работать. Ждать, когда поумнеют дураки, когда пробудится совесть у плутов и у тебя, дорогой, будет чисто в доме и можно будет сесть и подумать, почему не работаешь…

…Любимые мои свинарки, которых я встретил в глухой орловской деревне у свинарника, – Фрося Воронова, Люба Пересыпкина, Нина Гавриловская, честно и чисто работающие с детства славные русские женщины! Никто, никакая добрая к народу власть не возьмет вас на руки, как взяли вы своих мытых, ухоженных поросят. Не больно вы ей нужны. Ни бывшей – «все для человека», ни будущей – «все во имя человека». У них свои свинарники – сухие, светлые, с хорошей акустикой, и свиньи в них обретаются – не чета вашим.

И если у вас возникнет вопрос «На что надежда?», отвечайте: «На руки свои и сердца».

Вот мы и живем…

В каком же году она началась?

Было Насте Быличкиной шестнадцать лет. А рождения она 1925-го. Значит, началась война в 41-м году. Вышла она по росе в поле, тут война и началась.

Это рецепт из книги «Использование в пищу ботвы огородных растений и заготовка ее впрок». Лениздат. 1942 год. 2½ печ. л. Тип. им. Володарского. Зак. № 1788. Цена 1 рубль.

Когда книжка эта была подписана в печать, блокадный Ленинград доедал хлеб («мука – 3 г»), посеянный еще до войны пахарями, которых мы нынче представляем по бойкому фильму «Трактористы». Но весной 1942-го они уже не сеяли. Трактористы эти вместе со своими тракторами ушли на фронт, биться за землю, на которой они раньше жили и творили зерно. И клали головы трактористы на эту землю, черную и родючую, не плугами вспаханную, а снарядами и бомбами.

В тот год не уродил хлеб по всей Украине, Белоруссии, Молдавии и на значительной части Европейской территории РСФСР.

А есть страна должна была, как и в прежние годы. И чтобы из рецепта «супа из ботвы…» не вычеркнули «мука – 3 г», чтобы в пайке блокадного хлеба, кроме соломы, жмыха, опилок, было хотя бы одно размолотое зерно, чтобы дети шли в школу, рабочие к станку, а солдаты в бой, нужно было кому-то пахать и сеять, косить и молотить. Нужно было кому-то сеять на разбитых, ненужных фронту тракторах и вести их по полю. Тащить на себе. На своем животе волочить их по пашне.

А в селе Пустынь Пензенской области, как и во всех селах, мужиков не было. Только бабы, девки, дети и престарелые. Бабам трактор страшен. Детям велик. Собрали девчат шестнадцати-семнадцати лет, которые покрепче, и послали учиться в соседнее село Покровская Арчада. Недолго они учились.

Зимой пошли. Весной уже пахали.

А до пахоты еще готовили свои «СТЗ». С металлическими колесами на шипах, без кабины, без стартеров и пускачей, они и новые требовали ухода и силы не женской, а тут эдакие развалины. «Других не было ведь. Ты полоборота на нем не доедешь, как что-нибудь отклепывается. Да ведь война. Надо родину кормить-то. И война не от наших, говорят, начальников, а такой фашист – враг на нас напал. Надо от него защищаться. Мы этого не жалеем, что труд закладывали. Только нынче мы вот силы все уже потеряли. Да и мало нас. Сколько девушек в сырой земле лежат. Уж мы-то хорош-хорош. А те так еще лучше».