Настроение было хорошее. Подойдя к старинному двухэтажному особняку, что напротив Театра Ленинского комсомола, мы остановились собраться с мыслями и увидели, что люди, как бы невзначай оказавшиеся около заведения, с трогательной вороватостью брались за ручку, пытаясь открыть не поддающуюся усилиям дверь, и, скользнув глазами по листочку бумаги, прикрепленному канцелярскими кнопками, насколько возможно сохраняя достоинство, скользили в подворотню, над которой светилась небольшая табличка «Ночной профилакторий».
– Закрыто, – сказал Михаил Жванецкий с некоторым облегчением.
– А пошли лучше в шашлычную, – предложил Слава Харечко, легендарный капитан того, живого КВН.
– Это не одно и то же, хотя в шашлычной, наверное, лучше, – остановил его Дмитрий Николаевич Чуковский, режиссер-документалист и самый рассудительный из нас. – У этих заведений разные задачи…
– Не может быть, – возразил я. – Мы же договорились…
Временами я захаживал в этот особнячок. Нет. Просто захаживал. Когда разжиться медицинским чистым спиртом, который при смешивании (пятьдесят на пятьдесят) с нагретым до первых мелких пузырьков виноградным соком Алиготэ, продававшимся в зеленых пол-литровых бутылках, обращался в дивный, легко усвояемый напиток, и до того, подлец, славно диффундировал, что совершенно не требовал закуски. Когда посидеть в маленьком кабинете женского отделения, расположившегося напротив огромной головы Ленина, у моего товарища доктора Володи Кравченко. Ну, разумеется, когда не было пациенток.
Пребывание скульптурного портрета основателя нашего государства в кожно-венерологическом диспансере меня, знавшего от доктора Тополянского В.Д. (а ему можно верить) историю болезни вождя, совершенно не удивляло, а вот дамы, приходившие на прием в первый раз рассказать легенду о поездном белье или банных простынях, ставших причиной их беспокойства, пугались.
Доктор Кравченко был «злым» охотником и часто, когда щенились его легавые суки, приносил очаровательных кутят на работу. Они ползали по рабочему столу, создавая атмосферу доверия и откровенности, без которых рост числа венерических заболеваний был бы в то время неудержим.
– Ты знаком со Жванецким? – спросила меня перед весенним праздником по половому признаку старшая медицинская сестра Раечка, «эффэктная», как говорят на юге, блондинка, доброжелательная и, что касалось не только спирта, не жадная. – Пригласи его к нам.
– Может, ему не надо.
– Ты не понял. На творческую встречу. У нас весь Ленком побывал. И Таганка. Володя два раза пел. Никто не отказывался. И не жалел. А Михаил Михайлович не был.
Пообещав поговорить со Жванецким и не отказавшись от двухсотграммовой с резиновой пробкой бутылочки из-под физраствора, на стеклянном боку которой были начертаны риски с цифрами, помогающими понять, сколько осталось (или сколько выпили), я отправился на переговоры.
Жванецкий был категоричен:
– Я здоров.
– Миша! Все под Богом. Там милые люди. Прочтешь «Начальника транспортного цеха», Харечко споет под гитару свою смешную песню. Выпьем по рюмке и уйдем. Оставим по себе добрую память и уйдем.
– А Харечко согласен? Может, ему тоже не надо.
– Согласится. Нельзя жить сегодняшним днем.
– Ты предлагаешь превентивные меры? Понимаю. Кто еще?
– Митю Чуковского позову. Он интеллигентный, солидный, хорошо слушает.
– Корней Иванович одобрил бы внука. Пошли.
И мы пошли. Миша с портфельчиком, Слава с гитарой, Митя с серьезным выражением лица и я с ними всеми.
В назначенный час, открыв тяжелую дверь, мы оказались перед лестницей, ведущей на второй этаж. Вытертые пациентами старые ступени покрывала не виданная мной раньше ковровая дорожка. Большой холл второго этажа со знакомой табличкой «Главврач доцент Хмельницкий» на высокой двери было не узнать. Буквой «П» стояли столы, покрытые вместо скатертей чистыми белыми простынями с черными штампами «КВД № 3». На них благородно расположились соленые домашние помидорчики и огурчики, маринованные баклажаны, селедочка, покрытая кольцами репчатого лука, домашняя буженина, салат, конечно же, оливье и еще что-то, чего не упомню, но что дает ощущение доброго застолья. В одном углу расположился огромный черный рояль. В другом – на белой медицинской табуретке стояла под крышкой огромная алюминиевая кастрюля с надписью «Чистое», накрытая сверху вафельными полотенцами со знакомым клеймом. От кастрюли исходил дух отварной картошки.
– Лучше, чем в шашлычной, несомненно, – признал Дмитрий Николаевич. – Однако вы уверены, что встреча именно здесь?
– Здесь-здесь, – сказал Михал Михалыч уверенно. – Только я не вижу…
– А это! – Харечко открыл одну из колб, па́рами стоявших на столах. – Не пахнет. – Затем вдохнул из соседней. – О!
– Это спирт с внутривенной глюкозой, – сказала вошедшая из коридора Раечка. – Как мы рады! Сейчас все будут. Гости уже пришли, скорее! – закричала она в пространство, и холл моментально заполнился.