Сама Раечка выглядывала из значительного декольте темно-зеленого блестящего платья до пола. Остальные дамы были тоже в вечернем. Мужчины в пиджаках и галстуках. Взялись заинтересованно знакомиться и скоро сели за стол, торопясь выпить. Глюкозу купажировали по своему усмотрению. Напиток оказался вкусным, но чрезвычайно быстро усвояемым. Славик Харечко довольно разборчиво успел при общем веселье спеть свою остроумную песенку про заведение, куда мы пришли. Митя галантно и пространно, разумеется, стоя выпил за лучшую половину человечества. Я, чувствуя ответственность импресарио, бессмысленно улыбался и все спрашивал Жванецкого:
– Хорошо, Миша?
– Хршо, – отвечал Михал Михалыч. – Только куда-то подевались некоторые гласные. Надо успеть хоть одно произведение прочесть. – Он поднялся:
– А пзвать сюда нчальнка трнспртнго цеха!
Хозяева и гости от смеха рухнули на стол. Некоторых не поднял и гром оваций после того, как фрагмент, который все-таки дался Жванецкому, неожиданно для автора завершился.
Открыли окна, чтобы впустить свежий воздух.
– Хршо! – повторил он и полез в портфель за текстом, в котором гласных было бы поменьше. Мы со Славиком и Дмитрием Николаевичем, обнявшись для устойчивости (или для усидчивости), смотрели на лаборантку в лиловом платье с голыми руками, которая сидела у рояля.
– Ой, Михаил Михайлович! Отдыхайте. Мы всё знаем наизусть, – закричала Раечка, пробираясь от стола к инструменту. – Давайте до танцев мы лучше споем вам наш «капустник».
– А давайте! – Жванецкий радостно засмеялся и повернулся к нам. – А?!
По улице спешили или не торопились по своим делам москвичи. Светило предвечернее солнце буднего дня. Пахло неизбежной весной.
Из открытого окна неслись музыка, смех и голоса Раечки и ее подруги лаборантки:
Остановившиеся прохожие с интересом и завистью смотрели вверх. «Болеют же люди!»
На дворе царил крутой застой, но прогрессивная интеллигенция, рискуя общественным статусом, боролась с ним, как могла, используя любые площадки, для того чтобы донести до людей острое и правдивое слово. Порой небезуспешно.
Муж ее работал таксистом на самокате с деревянными колесами и в засушливую погоду перевозил грозовые тучи с африканского материка, где в сезон дождей их было с избытком. Тучи были тяжелые, беременные влагой, но все равно легче воздуха. Таксист их связывал джутовой веревкой, цеплял за руль и тащил на Мадагаскар. Они сталкивались, как связка шаров, гремели громом, сверкали молниями, но покорно следовали за деревянным самокатом.
В деревне недалеко от Бесалампу он их отвязывал и отпускал на волю. Облака всплывали, и ветер уносил их в море, открывая нещадному солнцу красную сухую землю.
По пришитому женой на карте перешейку он опять отправлялся через Мозамбикский пролив в местечко Антонио Энес собирать новые тучи.
Пока карта не износилась, он ездил в Африку часто. Настолько часто, что жена подумала, уж не влюбился ли он на том берегу?
– Нет, – сказал таксист самоката, – просто облака не держатся над островом. Вот и мотаюсь. Куда их все время уносит?
– Ты устал. Давай я возьму машинку Зингер и пришью тучи к западному берегу. А когда надоест пасмурная погода, мы их опустим, и они улетят.
– Давай, – сказал муж. – Тем более что самокату пора делать техническое обслуживание.
Жена сходила на край суши и оверлоком пристрочила тучи к острову, а перешеек, хотя и верила мужу, на всякий случай выпорола с помощью старого поржавевшего уже лезвия «жилет».
Я ее встретил, когда она возвращалась домой. Жена таксиста была довольна работой. Зингер она несла на голове.
В другой раз я встретил вологодскую крестьянку, которая за спиной несла сено. Очень далеко от Африки. Она хотела накормить корову, пока на дворе не было дождя. (Вот откуда бы таксисту таскать тучи, но тут пришлось бы перелицевать весь глобус.)
Еще не далеко от Рыбинского водохранилища я встретил никулинского сельского батюшку отца Павла. Он помогал своей пастве косить траву. Теперь он шел домой босой. А сапоги, чтобы не особенно снашивались, когда вёдро, нес на плече.
А я что же несу. Господи, что я несу!
– Когда я работал проводами, на мне сидели птицы… – сказал приехавший погостить из Мингрелии Джемал, задумчиво глядя в окно.
Я выглянул на улицу. Птиц на проводах не было. Улетели птицы. Может, проводами он работал не вчера?..
На следующий день в семь утра Джемал опять стоял у окна.
– Когда я работал цветами, меня на улицах бесплатно раздавали прохожим.
Этот факт вызвал у нас с другом Георгием полное доверие. Вот только слово «бесплатно»…
– Когда я работал шарманкой, – говорил Джемал, вновь стоя у утреннего окна, – я играл грустные неаполитанские песни…
А вот это было все-таки сомнительно – мы знали, что со слухом у него неважно.