Новое утро, по-видимому, опять застало Джемала у нашего окна, но я не знал это, наверное, потому что мы с другом Георгием встретили это утро в маленьком духане «Квибиси» по дороге в Боржоми.
За стеной негромко и слаженно пели мужчины. Они закончили, и песня в открытые двери плавно вытекла из комнаты и поплыла вверх по ущелью, радуя приехавших на воды отдыхающих, а наступившую тишину заполнили другие звуки, и от звуков этих захотелось расплакаться, по-детски облегчив душу слезами. Они были светлы, как дыхание пастушьей дудочки, и печальны, как гибель «Титаника».
– Шарманка, – сказал друг Георгий, – пойдем.
Пожилой человек мерно крутил ручку большого двухпудового ящика с надписью «Нечада Балковская 94 Одесса» и изображениями двух кинто. Они были, видимо, одного возраста – шарманщик, шарманка и музыка, и все в духане чувствовали обаяние прожитого кем-то другим времени.
Шарманщик крутил ручку, воздух из меха попадал в голоса-свистки, которыми управлял валик, утыканный гвоздиками-нотами, и органчик пел протяжно и грустно.
– Скажи, Отари Петрович, играла твоя шарманка когда-нибудь неаполитанские песни?
Шарманщик передвинул рычажок, и шарманка запела «Скажите, девушки, подружке вашей…» довольно фальшиво и… на мингрельском языке.
– Сам не знаю, что такое, – удивился шарманщик.
Мы переглянулись.
Утром, воротившись в Тбилиси, мы дома застали Джемала.
– Когда я работал самолетом, – сказал он, – у меня были широкие крылья.
– В Москву лучше поездом поедешь, – сказал Георгий, глядя на фигуру у окна.
– Он же поэт, – сказал я, – это образ.
– Поездом, поездом…
В Батуми воздух сладок и тягуч, как кофе.
В Батуми ночи ароматны и густы, как кофе,
В Батуми море обжигает и пьянит, как кофе.
– Вот таким представляется мне Батуми, – говорю я пожилому горожанину с печальным новогреческим носом, к которому подсел за столик небольшой уличной кофейни у базара.
…В Батуми воздух сладок и тягуч. В Батуми пахнет гвоздикой, корицей и лавром. В Батуми – пальмы, в Батуми – море. Черной и горячей ночью греки-контрабандисты причаливают на парусных лодках к звучащим цикадами берегам, и турки в фесках выгружают мешки с мокко и несут на плечах по городу. Они проскальзывают тенью мимо милиционеров, которые, стоя на улице, смотрят в распахнутые окна белых одноэтажных домов футбольный матч по телевизору, и сваливают свою добычу в уютных подвалах, где, кто в джинсах и ватнике, кто в домино, кто в смокинге, сидят за столами люди и, покуривая трубочки с необандероленным голландским табаком, пьют раскаленный и сладкий батумский кофе. А утром – базар, где колониальные товары недороги, а местные чуть не даром.
– Да, да!.. Греки, турки, контрабандисты… Похоже. А милиционер отвернулся, потому что ему заплатили или просто так?
– Просто так.
– У-гу. То есть у вас такая невероятная фантазия…
И мы пьем кофе. Его варит на раскаленном песке медлительный человек с печальными усами.
– Еще?
– Позже. Схожу на базар, куплю арбуз, – говорю я. – Вы не уходите?
– Куда уходить? Здесь «биржа», здесь мы каждый день собираемся обсудить, что делается в мире. И что-то решить все-таки.
Подходя к батумскому базару, описывать товары и цены которого отказывается воображение, я увидел зеленые горы. Это были горы кахетинских арбузов. Дружелюбный парень, зазывая покупателей, бесстрашно объявлял цену за килограмм. Однако…
– Ты хорошо представляешь себе эту цифру? Арифметику в школе проходил?
– Хочешь, – улыбнулся кахетинец, – та́к тебе арбуз дам. А ты за это купи у базарного дурачка метр.
– Метр чего?
– Просто метр, дорогой! Просто метр. Вообще.
– За сколько?
– Один метр двадцать рублей стоит. У него полтора. Значит, тридцатку дашь.
Подошел дурачок и протянул руку. Я положил в нее деньги. Он спрятал их в карман вельветовых джинсов и достал складной плотницкий метр. Полтора метра, точнее.
– Колониальный товар, – сказал дурачок не без иронии.
По дороге на «биржу» к оставленному столику я увидел скобяную лавку, увешанную желтыми плотницкими метрами по пятерке за штуку, и парня в вельветовых джинсах, стоявшего у прилавка спиной ко мне.
– Вот, арбуз подарили – сейчас съедим. И метр купил у дурачка, – похвастался я кофейному собеседнику.
– За сколько метр?
– Тридцать рублей. Здесь полтора.
– За тридцать? У дурачка? Да… Конечно, все подорожало, курортный сезон, – сказал любитель кофе, внимательно рассматривая меня.