Утомившись от долгой дороги и выпитой изрядно сванской водки «жипитаури», я отправился осматривать окрестности и тут в регистратуре кемпинга, над русской надписью «рецепция», увидел большое живописное полотно. По небесной голубизны поверхности озера Разлив (что было понятно с первого взгляда) плыл длинный узкий челн. На приподнятом носу его, подчеркивающем стремительность движения, в позе Наполеона, озирающего Москву с Поклонной горы, скрестив руки на груди и выставив вперед согнутую в колене ногу, гордо стоял во френче Сосо Джугашвили.
В лодке, кроме него, никого не было.
На зеленом плоском берегу с шалашом на заднем плане в суетливом и заискивающем изгибе, одетый с темную тройку с галстуком в горошек и кепку стоял Владимир Ульянов, делая двумя коротковатыми ручками движение – сюда прошу.
Ах, что за прелесть, что за историческое провидение. Дуумвират одного. Хотя кто тогда это понимал?
– А можно купить у вас эту картину? – спросил я администратора.
– Возьмите старинный медный кувшин. Просто так. А картину совсем нельзя. К нам специально приезжают смотреть ее. Люди должны знать свою историю.
Ей-богу, она права.
Я никогда не видел живых вождей. Вечно живых – да. А так – нет. И никакой потребности встречаться с ними у меня не наблюдается. Другие потребности есть, а этой решительно нет, потому что они не кажутся мне интересными людьми. Они вообще людьми не представляются. Они функции, отправления. В них, возможно, есть нужда, но нет необходимости. Каждый из них прикидывается человеком, и поэтому их видно и слышно, но, поскольку исчезнув, они не оставляют приятных воспоминаний, их можно не брать в жизненный расчет.
Никто из их компании не стал сколько-нибудь добросовестным привидением после смерти – не потому, что при жизни они были материалистами, а потому, что они были при жизни, а не жили (кроме моего знакомого Горбачева, который, потеряв функцию, обрел человеческое, а значит, и надежду стать привидением).
Зато в них можно играть, изображать, придумывать им чувства и высказывания, какие заблагорассудится. Их можно представлять. Они – хороший материал для лицедейства. Отрешенный. Но это – когда они умрут, а когда еще существуют, то пользы от них немного даже актерам. Некоторые из них попахивают серой, у иных нет тени, и единственная мера значимости – злодейство. Особенные негодяи становятся историческими личностями и обретают разные образы и воплощения, как все нелюди, собственной личности не имеющие.
Которые закопаны, те уже не пугают. А другие могут. Я жил одно время в коммунальной квартире дома образцового содержания, расположенного на территории, считай, Металлического завода в Ленинграде. Квартиру эту безнадежно предполагалось разменять. Поднимаюсь я по лестнице на четвертый этаж, и вдруг мне навстречу бойко сбегает Ленин В.И. Головка набок, кепка, тройка, галстук в ромбик, рука за проймой жилета.
Глядя на этого Ильича, я и забыл, что в Питере есть персонаж, как две капли воды похожий на Ленина то ли в Октябре, то ли в 1918 году.
– Вы из тгитцать шестой? – Лукавая, добрая улыбка, легкая картавость.
– Да, Владимир Ильич.
– Откгывайте!
Я открыл. Он быстрым энергичным шагом обежал мою комнату, заглянул к тете Шуре, которая работала санитаркой в вендиспансере, и скрылся в туалете.
– Бачок течет, батенька.
– Виноват-с…
– Так мы социализм не постгоим. Вода и воздух – достояние тгудящихся.
Я так и ахнул.
Он прищурился и, выкинув правую руку, прокричал:
– Сантехнику будем менять. Всё будем менять. До основания.
Сев на табуретку, он достал блокнот и стал быстро писать: «Бонч-Бруевичу! Срочно поменять бачок или на худой конец отремонтировать его до полной победы коммунизма!»
А, подумал я, еще, значит, есть время.
Ленин энергично поднялся, быстро пожал руку, сказал: «До скорой встречи, товарищ», – и убежал.
Я не стал дожидаться новой встречи, а съехал с квартиры, развелся, от греха подальше, с женой, которой принадлежала комната, сел на трамвай и отправился к другу на Сердобольскую. Подошел к подъезду и увидел табличку: «Из этого дома в ночь на 25 октября 1917 года В.И.Ленин отправился в Смольный под видом рабочего Иванова». То Ленин под видом Иванова. То Иванов под видом Ленина.
Господи, подумал я, когда же они оставят нас в покое? И поехал к другому другу, что жил на канале Грибоедова. Оглянулся – вроде чисто – и вошел в парадную дверь. Лестница, идущая по внутреннему периметру, уходила вверх к стеклянному фонарю, за которым предполагалось никому из живущих не принадлежащее небо.