Результаты режима максимального благоприятствования покровительницы наук мы без ложной торжественности внесли в дощатый сарай, набитый свободно конвертируемой аппаратурой, и, разгребая диоды, триоды и прочие научно-технические гайки и болты, взгромоздили на верстак, над которым кнопками был прикреплен портрет Брежнева работы небезызвестного в ту пору художника И.Глазунова. Таких портретов выдающихся деятелей коммунистического и международного движения, писанных отчасти с натуры, отчасти с оригиналов фотографий и их газетных копий, маэстро налудил немало, но этот был особенно психологичен и правдив: я, помню, сразу признал в нем Леонида Ильича, хотя на нем не было маршальского кителя, декорированного золотыми звездами и высшими боевыми наградами всех стран, куда его ни заносил «Аэрофлот». Брежнев по-хозяйски виднелся по пояс отчасти на фоне гардины, перешитой, наверное, из бархатного знамени (или наоборот), в кабинете, которого на самой картине не видно, но который часто показывали по телевизору во время переговоров с зарубежным царем Хайле Селассие, с нашим Сусловым и другими. В окне на картине виднелся Кремль изнутри. Словом, это был кабинет Генерального секретаря. А кто мог позировать в кабинете Брежнева в те годы? Нет-нет, я решительно был уверен, что это он, и ни на какие сделки с совестью не пойду…
Понятны мне чувства моториста, который повесил (вместе с полями, пусть читатель не забудет про эти поля) цветную вкладку из «Огонька». Степан хотел, чтобы темная, неухоженная мастерская выглядела в связи с приездом столичных ученых привычным для них пространством. В те годы, не в пример нынешним, во всех приличных помещениях и кабинетах висели портреты Леонида Ильича. Вольнодумцы той поры заменяли его портретом пролонгированного действия и сидели под Владимиром Ильичем, как бы демонстрируя независимость мышления при, заметьте, безукоснительной преданности идее. Многие и нынче сидят под этими портретами, поскольку, освежая идеологический климат, не вынимали из рамы предыдущий лик, а покрывали его, как тузом шестерку, следующим, давая понять тем самым, что каждый преемник, то есть ниспровергатель прежнего портрета, находится наверху не без основания. Копни этот культурный слой политических обоев – и там, на дне (тоже не выбрасывайте эту пару слов из головы), найдешь лицо, которое теперь и не вспомнишь без фоторобота. Конечно, я быстрее мог бы продвинуться в своем рассказе, но мне надо занять время, пока Степан ходит по браконьерам с целью добыть омуля на закуску. А браконьерами, дорогой читатель, в этих местах называются местные жители, что ловят втихаря рыбу, которую их предки ловили свободно, а вовсе не государство, которое, скажем, БАМом или лесопромышленным комплексом травит Байкал, а оставшихся омулей, хариусов и т. д., отлавливая сколько может, мечет на столы местным и центральным руководителям.
Степан принес промасленный, с душком газетный сверток. Мы его развернули и, помянув добрым словом тех, кто пожаловал нам омуля, выпили по первой.
Омуль, ребята (это я обращаюсь к тем, кто родился после лозунга «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме»), омуль – это, как залом и белорыбица, пища, вместе с лозунгом, по-английски, не прощаясь, ушедшая из нашей жизни. Вкусная пища, хотя и не такая устойчивая к изменению норм существования, как ее потребитель. Ничего, ребята, хоть и без залома, но, может быть, уже нынешнее поколение будет жить не при коммунизме, а по-человечески…
– Омуль был и остается (пока!) ценнейшей и жирнейшей рыбой нашей эпохи, – сказал пилот-гидронавт Александр Подражанский и стал искать, обо что вытереть руки.
Все стали искать, поскольку возникло опасение, что стаканы и бутылка могут выскользнуть из жирных от омуля пальцев, а назревал второй тост. И тут кто-то поднял глаза на портрет, и мы, хоть и не без смущения, потянули к нему руки. Вот как бы написал об этом моменте истинный скворец перестройки? Полагаю так: мол, уже тогда, в годы политических репрессий, мы без страха рыбными руками захватили Генсека, понимая, что он находится на дне застоя (опять – «на дне», вы это держите в уме), и т. д.
А я пишу, как было: «не без смущения» (все-таки Генсек – человек пожилой, ходил трудно, говорил скверно).
– Об поля! – строго предупредил Степан (помните, я просил, чтоб читатель не забыл о полях?), и к отпечаткам пальцев предшествующих преступников прибавились наши.
– С Брежневым я не пил, – закручинился Степан.
– Можно подумать, что с остальными ты пил, – сказал командир «Пайсиса» Толя Сагалевич.
– Пил! – уверенно отвечал Степан. – С поэтом Евгением Евтушенко, он может подтвердить. Со Ждановым, правда, не пил, но видел, как он выпивает…
– Да он умер когда?..
– Значит, другого видел такого же, на хомяка похожего, из Политбюро… С Фиделем Кастро выпивал. И с братом ихним Раулем…
Тут мы, очередной раз вытерев руки о поля репродукции, дружно и молча выпили за друзей Степана.
– Я не вру! – обиделся моторист.