Я киваю. В голове уже звучат обрывки того, что я должен буду сказать.
Замполит выходит так же резко, как и вошёл, оставляя за собой запах табака и гул тишины, которая становится невыносимой.
Я тоже выхожу из кабинета.
Иду по коридорам штаба, стены серые, пропахшие сигаретным дымом и пылью, кажутся длиннее обычного. Когда я поворачиваю за угол, у стены в молчании стоят Колесников и Гусев. Они смотрят на выставленные вдоль стен черно-белые фотографии.
Мои глаза невольно задерживаются на двух снимках. Павел Усачёв — совсем мальчишка, с коротко стрижеными волосами и чуть смущённой улыбкой, будто не знал, как правильно держаться перед камерой.
Иван Болотов — крепкий, с усталым, но добрым взглядом, таким, каким я его запомнил в последнюю минуту.
Колесников замечает меня первым.
— Ну что, Беркут? Опять к Власову ходил?
— Ходил, — киваю, подхожу ближе. — Сейчас не об этом.
Гусев поднимает голову, его глаза покраснели, будто от недосыпа или, может, от чего другого.
— Важное теперь только одно, — говорит он, кивая в сторону фотографий. — Попрощаться как надо.
Мы стоим молча. Дышать тяжело.
Штаб тих, как храм. В центре стены висит флаг, под ним — чёрно-белые портреты. Ровные ряды лиц, каждое — отдельная история, оборванная в Панджшере.
В этом бою их стало больше. Среди новых — Усачёв и Болотов. Их фотографии выцепляю взглядом сразу. Наверное, потому, что с этими парнями мы были лично знакомы. Они были нашими…
Перед портретами стоит длинный стол, покрытый выцветшей зелёной тканью. На нём — две каски, залитые парафином, с трепещущими огоньками свечей внутри. Рядом — таблички с именами, датами рождения и смерти. Перед столом — два букета искусственных гвоздик, которые кто-то нашёл на складе. Цветы кажутся нелепыми и искусственными, но других здесь нет.
Бойцы заходят по одному. Тяжёлые ботинки глухо гремят по бетонному полу. Никто не спешит, но и задерживаться не решается. Каждый подходит к портретам, стоит молча, низко опуская голову.
Колесников и Гусев, как и я, стоим чуть в стороне. Мы наблюдаем за этой скорбной процессией, но никто не переговаривается.
Входит лейтенант Сидоров, из соседней роты. Его плечи опущены, руки сжаты в кулаки. Подойдя к столу, он замирает. Его губы что-то шепчут, но слов не разобрать. Когда он разворачивается, видно, что глаза у него красные, а подбородок дрожит.
— Мы с Болотовым — земляки. Из одной деревни. Не знаю, что сказать вдове, — говорит лейтенант дрожащим голосом и уходит.
— Усачёв… он совсем ребёнок был, — шепчет Гусев, обращаясь то ли ко мне, то ли к Колесникову. — Ему бы домой, к матери…
— А Болотов? — глухо отвечает Колесников. — Этот человек для всех нас был как отец. Никогда не оставил бы никого в беде. До самого конца.
Я молча киваю.
Слова не идут. Они кажется ненужными. Здесь, перед этими портретами, — своя истина, простая и неизбежная.
Входит командир части — полковник Грачёв и его заместитель- подполковник Яровой. Проходят твёрдой походкой, но в глазах читается боль.
Мы все замираем перед портретами.
Я смотрю на лицо Усачёва. Такая молодая улыбка, почти мальчишеская. А потом — на Болотова — с его строгим взглядом.
— Болотов спас всех, — тихо говорит командир — полковник Грачёв, обращаясь ко всем собравшимся. — Усачёв хотел бросить гранату в противника, но не успел. Оба погибли, потому что хотели защитить других. Помните об этом…
— Что скажешь, Беркут? — тихо спрашивает Колесников после долгой паузы, бросая взгляд на меня.
Я медлю. В голове мелькают сотни фраз, но ни одна не кажется правильной. Наконец, выдыхаю и шагаю вперёд.
— Мы часто говорим о том, что здесь, в горах, мы — одна семья. Болотов и Усачёв это доказали. Их смерть — это боль каждого из нас. Но и память тоже наша общая. Мы обязаны помнить их такими, какими они были — людьми, которые до конца оставались верными своим товарищам.
За моей спиной кто-то шмыгнул носом. Я продолжил.
— Помнить — это значит жить так, чтобы они могли нами гордиться. Чтобы их жертва не была напрасной…
Бойцы продолжают заходить в штаб. Каждый по-своему прощается — кто-то говорил вслух, кто-то шепчет, а кто-то просто стоит, молча, сжимая в руках панаму- афганку. Но все, без исключения, чувствуют одно — эта потеря — часть нас самих.
— Болотов… — я сглатываю, чувствуя, как в горле встала горячая, давящая тяжесть. — Человек, который учил нас не только воевать, но и жить. Он не думал ни о себе, ни о том, что скажут. Он просто сделал то, что должен был.
Слова рвутся из груди вместе с болью.
— Они оба ушли так, как настоящие солдаты. Не ради наград, не ради звёзд на погонах. Ради нас. Ради того, чтобы мы с вами могли вернуться домой.
Моя боярка:
Мой позывной Шрек. Я армейский десантник. Умер в 2046 году в неравной схватке с монстрами. Стойте-ка, говорят, что я жив. Я — князь Трубецкой? https://author.today/reader/389135/3591946
