— Какой к чёрту порядок? — Яровой хлопает ладонью по столу так, что у меня в висках отдаётся. — Парни кровью платят за твою бумажную возню, а ты тут героя из себя строишь.
Власов не моргает.
Только поднимает одну бровь.
— Ваши эмоции понятны, но давайте не забывать, что это не передовая, а штаб. И здесь я командую.
Я слушаю их спор молча.
— Я не прощаю таких ошибок, — продолжает Власов, пристально глядя на меня. — Это ЧП. И ответственность лежит на вас, товарищ капитан.
— На мне? — выдавливаю, поднимаясь из-за стола.
Яровой тут же оборачивается ко мне.
— Спокойно, Беркутов, сиди. Я разберусь, — разворачивается к особисту. — Кто ты такой, Власов, чтобы брать на себя миссию — прощать или не прощать?
Внутри меня всё уже закипает.
Яровой хочет что-то сказать, но Власов поднимает руку, останавливая его тираду.
— Не надо на меня давить. Вы выполняете приказы, я выполняю свою работу.
Яровой презрительно усмехается.
— Твоя работа, Власов, — это бумажки. А настоящую работу делают такие, как Беркутов. Ты хоть раз сам под обстрелом был? Или гранату в руках держал, когда приказ «отбой» уже звучал?
Особист хмурится, но ничего не отвечает.
— Ты, Власов, — продолжает Яровой, подходя ближе к столу, — сейчас пытаешься переложить ответственность за гибель людей на командира. А знаешь, за что ты отвечаешь? За то, чтобы командиры могли работать нормально, не думая о твоих писанинах.
Яровой сейчас тот, кто посмел сказать правду в лицо Власову, не опасаясь последствий.
Хотя они могут быть и для него. Но его это не волнует.
Меня тоже особо не волнуют его обвинения. Дальше фронта не пошлют. А к этому я готов всегда.
Просто порой очень хочется послать Власова подальше. Не то, чтобы не могу себе этого позволить, но очень надо вычислить Хищника, поэтому нельзя раскрываться раньше времени. Хотя…
— Всё, разговор окончен, — бросает Власов, вставая. — Пусть Беркутов дописывает объяснительную, а вы идите, товарищ подполковник.
— А вот и нет, — отвечает Яровой, закидывая руки за спину. — Мы с тобой ещё встретимся. А Беркутов сейчас идёт со мной — разбираться с представлениями к наградам.
— К наградам? — Власов поднимает бровь, почти усмехаясь. — Да вы шутите. ЧП в подразделении, а он у вас — герой?
— Герои не на бумаге, Власов, а на поле.
Власов смотрит на меня сурово.
— Беркутов, чтобы завтра объяснительная была на моём столе.
Я молчу.
Яровой хлопает меня по плечу.
— Беркут, мы ещё покажем этому кабинетному вояке, что такое война.
Дверь в кабинет распахивается снова, будто её ударили ногой, и на пороге появляется замполит. Высокий худой, с квадратным подбородком и густыми бровями, он выглядит, как человек, привыкший ставить точки над «и». Подмышкой папка,
— Так, что у нас тут? — спрашивает он, оглядывая нас с Яровым и Власовым. Его взгляд задерживается на мне. — Беркутов, опять на ковре?
Я молча киваю.
Не успеваю открыть рот, как Власов встаёт и, поправляя свою безупречно выглаженную форму, поджимает губы.
— Товарищ подполковник, мы тут разбираемся. Ваше присутствие…
Замполит обрывает его движением руки.
— Разбираетесь? А что, Власов, ты в Панджшере тоже разбирался, когда парни гибли? Или это не твоё дело?
Власов хмурится.
Замполит подходит к столу, кидает папку на поверхность так, что бумаги разлетаются веером.
— Ты это видел? — спрашивает он, обводя взглядом всех в комнате.
Яровой вытягивает шею, чтобы рассмотреть содержимое, и тихо ругается сквозь зубы.
— Это портреты наших погибших. Ребята, чьи жизни закончились в э том бою. Павел Усачёв, старшина Болотов…
Он смотрит прямо на Власова, а у меня к горлу подступает ком.
— Я только что из штаба. Там выставили портреты погибших. Надо почтить их память, попрощаться с ребятами.
На секунду наступает тишина.
— Всё проведем как обычно, — говорит замполит, его голос становится мягче, но от этого только больнее. — Пара минут тишины, слова — почтить их память… А, ты, Беркутов, — он делает паузу, смотря мне прямо в глаза, — Знал их, ты с ними был рядом.
Я чувствую, как внутри всё сжимается. Перед глазами мелькают образы. Лицо Болотова, его спокойный голос в самые тяжёлые моменты. Усачёв, растерянный и несчастный, с гранатой в руке.
— И ещё, — продолжает замполит, оборачиваясь к Власову, — хватит уже этих объяснительных. Пусть Беркутов сам с этим разберётся.
— Разберётся? — Власов даже теряет привычный надменный тон. — Это ЧП, товарищ подполковник!
— ЧП, говоришь? — Замполит усмехается, — А где ты был, когда этот мальчишка с гранатой растерялся? Где ты был, когда Болотов прыгнул его спасать?
Власов хочет что-то ответить, но замполит не даёт ему шанса.
— Ты думаешь, бумажки помогут? Нет, Власов, вот что поможет. — Он хлопает меня по плечу. — Учись, как люди сражаются, как за своих горой стоят.
В комнате на секунду становится тише. Яровой едва сдерживает улыбку, а я стою, стиснув зубы, не зная, что сказать.
— Беркутов, — замполит поворачивается ко мне, — Когда будем прощаться с ребятами, я хочу, чтобы ты сказал слово.
— Я? — вырывается у меня.
— Ты их знал лучше всех. Ты был их командиром.
