– Мы стремились избавить народ от эксплуатации, – инстинктивно защитился я.
– Чем большую долю национального дохода получает народ в виде зарплаты, то тем меньше он эксплуатируется?
– Да.
– В эксплуататорском режиме США эта доля составляет 60%, а у нас 37%, – едко атаковал меня Савчук. – И это по данным 1985 года. Надо полагать, с каждым годом забота о народе растет, поскольку в 1928 году этот показатель равнялся 58%.
Савчук рассмеялся прямо мне в лицо.
– Но вы живете в мире, – искал я себе оправдание.
– Чего стоит мир, уносящий людских жизней больше чем войны? Мир, приведший к уничтожению политических противников партии, женщин и, даже, детей.
– Вы лжете.
– Нет! Это правда! – жестоко меня добивал осатаневший инженер. Глаза его горели яростью и безумием. – И партия, заметьте, никогда не виновата. Во всех бедах виноваты: то давно умерший Сталин, то бюрократия, а иногда даже погода.
– Я был против Сталина. Это по его приказу убивали?
– Да. Но он лишь следствие монополизации власти у партии. Даже духовно чистая организация в таких условиях загниет и создаст садиста-тирана. Только свободная борьба мнений свободных людей и партий может вести к лучшему обществу.
Савчук еще продолжал говорить, но я обмяк, ничего не хотел слышать и не слышал гневных обличений. Мне хотелось умереть вновь, раствориться в вечности. Я машинально взял полный стакан водки и следил за пустеющим в нем дном. Мир зыбко заколебался и исчез.
Скверно, гадко, мерзко – вот первые ощущения моего тела и пробудившегося сознания. Отрывочные воспоминания, угрызения совести, излишне выпитая водка довели до тошноты, и я кинулся в туалет. Тело в судорожных мучениях пыталось избавиться от водки, желчи организма и души. Но память держится за все надежней, нежели желудок.
На кухне пил чай Савчук. Он, молча, налил чай в чистую чашку и протянул ее мне.
– Вы меня ненавидите?
Савчук отрицательно покачал головой и положил на стол пачку газет.
– Мне вас искренне жаль. Вот «Известия» почти за полгода.
– Вы против социализма? – спросил своего соседа. Его слова были во многом наивны, но откровенны и этим привлекали.
– За социализм, но без диктата какой-либо партии.
– Но свобода выбора может и увести от социализма.
– Может, но это будет демократичный выбор, – Савчук допил чай и добавил: – Читайте, а мне пора на работу.
Сразу после ухода соседа я окунулся в газеты. Сначала читал подряд, но затем бегло, пропуская отдельные статьи. К вечеру я перекопал газетные залежи. Голова трещала от вчерашнего, от работы и никак не могла переработать информацию в завершенность определений.
Я вышел на улицу проветриться. Заходил в магазины, приглядывался к горожанам. В кафе-мороженое «Пингвин» я решил проверить на качество современное мороженое и деньги инопланетянина. Деньги, в отличие от мороженого, оказались качественными.
За моим столиком ковырялся в мороженом однорукий парень с синими пятнами, въевшегося в лицо пороха.
– Где это вас? – спросил я, указывая глазами на пустой рукав.
– Афганистан.
– Имело ли смысл терять там руку, а кому и жизнь?
– Мы выполняли интернациональный долг, помогали народу, – ответил парень, и в его голосе появилось раздражение.
– В Испании или, например, в Египте – да, – ответил я калеке, пытаясь переосмыслить прочитанное в газетах, – Здесь же мы больше похожи на интервентов, подбросивших дров в пожар гражданской войны.
– Но мы там защищали родину, – почти крикнул в ответ инвалид. – Не будь нас в Афганистане, там оказались бы американские ракеты.
– Тогда, для безопасности страны, имеет смысл ввести войска прямо в США? Проблемы сразу исчезнут, – пошутил я, и губы брызнули кровью под кулаком «афганца».
В ракурсе с пола фанатичный «афганец» размахивал рукой и культяпкой, озверело кричал, брызгал слюной и ненавистью. Он был похож не на калеку, а на ракшаса-людоеда из восточной сказки.
– Контра! – прошипел напоследок «ракшас», пнул меня ногой и вышел из кафе.
Последние слова, искалеченного душой и телом солдата, рассмешили. Ведь он убивал с моим именем в сердце. По моему, пусть и извращенному, завету он лупил меня. И я расцвел глупой, разукрашенной кровью и распухшими губами, улыбкой. Самое смешное это то, что он оказался прав. В определенном смысле, но прав.
5. Быть революции.
Савчук протирал мне лицо мокрой тряпкой и откровенно похохатывал.
– За одного битого двух небитых дают, – дал он оценку моего приключения в «Пингвине». – К тому же двух гениев и вождей мирового пролетариата.
– Не издевайтесь… Но почему он на меня набросился?
– И вы еще удивляетесь? Солдат потерял руку на войне, а вы пытались лишить его идеалов этой глупой бойни. С ними он герой, а без – обманутый калека, возможно и убийца.
– С ним, в общих чертах, все ясно, но что вас бесит в этом мире, – пытался разобраться я в своем соседе, – В ваших словах так часта ненависть.
