— Обратите внимание, — сказал Королев, — какое расстояние от меня до двери.
Штукк прикинул и ответил:
— Сантиметров тридцать-сорок. И что?
— Видите, я вообще не касаюсь ручки двери?
— Ну, вижу. А еще я вижу, что в кармане у вас может быть устройство, которое дистанционно открывает дверь.
— Откуда же у меня такое устройство?
— Вот мы и выясним.
— Подождите. Отмотайте еще раз назад и приблизьте тот кусок, где я стою в метре от двери.
Штукк снова тяжело вздохнул и прокрутил назад.
— Ну и что я должен увидеть?
Королев молчал. Вот он в метре от двери…
— Замедлите, пожалуйста, этот фрагмент.
Штукк нажал клавишу несколько раз — видео затормозилось и медленно поползло вперед. Королев, по-прежнему, стоял в сорока сантиметрах от двери. Вдруг около щели считывателя пропусков мелькнул какой-то предмет, напоминавший тряпку, которой смахнули пыль. Едва видимая «тряпка» коснулась щели считывателя и тут же пропала.
— Видели? Нет, вы видели? — вскричал Королев.
— И что тут такого — обыкновенный блик от стеклянной двери, — невозмутимо ответил Штукк.
— Какой же это блик? Почему-то до этого никаких бликов не было, а тут, когда я подхожу к дверям, он вдруг появляется. Как это можно объяснить?
Несколько мгновений Штукк стоял, молча глядя на экран ноутбука и задумчиво потирая красный подбородок. Королев понял, что тот находится в, неожиданном для него, тупике, и не знает, как продолжить разговор. Еще через секунду Королев услышал сухое «разберёмся», произнесенное так тихо, будто это был неведомый потусторонний шепот. В груди Петровича разлилось приятное тепло, как после чашки горячего чая. Теперь молчал он, давая возможность дознавателю в полной мере осознать свою оплошность из-за торопливости, или по причине долгожданного стремления поймать предателя, или из-за еще каких-нибудь желаний, о которых можно было лишь догадываться, но Петровичу было в этот момент решительно наплевать — лишь бы поскорее отсюда убраться, и лечь на свою любимую кровать, уснув сладким сном.
До Королева, в критические минуты, доходило, как до жирафа, и он прекрасно об этом знал. Вот и сейчас, ни с того, ни с сего, он спросил о том, о чем, в принципе, и не надо было спрашивать:
— А что сказал сам Кульков? Вы же тоже его допрашивали?
Штукк пожевал нижнюю губу. Потом медленно ответил:
— Никто его не допрашивал — исчез ваш Кульков.
— То есть, как исчез? — Королев уставился на Штукка, и тот вдруг подавился собственной слюной. Когда он откашлялся, то сказал последнее, что должен был услышать Королев:
— Вы сейчас идите к себе. Если будет нужно, мы вас вызовем. Вы свободны.
— Но, как же так: где Кульков-то? — не сдавался Петрович.
— Я же сказал вам: позже мы вас вызовем и доложим о результатах. Свободны, — прошипел Штукк, и кивнул охранникам, всё это время стоявшим в кабинете возле дверей. Они подошли к Королеву и взяли его под руки, как в прошлый раз.
— Отпустите, я понял, — сказал Петрович, освобождаясь от цепких рук охранников. Те его отпустили, но не отошли ни на шаг, давая, тем самым, понять, что могут повторить то, что сейчас сделали.
Петрович обошел их с правой стороны и вышел из кабинета, не закрыв за собою дверь.
Он шел по коридору до своей комнаты, как в тумане, не видя перед собой ничего, кроме белых глянцевых стен. С трудом передвигая ноги, Королев все-таки дошел до комнаты отдыха, и тут же упал на свою кровать, не успев раздеться. Так он и уснул тяжелым неприятным сном.
Когда Королев проснулся, в комнате отдыха никого уже не было. Поняв, что проспал первый раз в жизни, он тяжело открыл глаза и посмотрел в высокий серый потолок, одновременно прислушиваясь к тихому шелесту лопастей кондиционера, висевшего на шестиметровой высоте — прямо над его головой. Разноцветные ленточки, привязанные к защитной решетке, болтались от искусственно создаваемого ветра, словно здесь, в комнате, была открыта маленькая, никому не заметная форточка. «И если превратиться, допустим, в муравья, — лениво рассуждал Петрович, глядя полузакрытыми глазами на никелированную решетку огромного вентилятора, — то сейчас же можно вылезти на свободу. Тогда можно будет навек забыть и о Штукке, и о Кулькове, и об этом вездесущем Наумочкине», которого он прозвал про себя гауптштурмбанфюрером. «Но если он упадет на меня, — влезла, ни с того ни с сего, неудобная мысль, когда кондиционер вдруг зажужжал громче обычного, — этот чертов секретный объект лишится ценного слесаря. Отбежать я, конечно же, не успею, поэтому… поэтому… Ладно, хватит дурака валять — пора и за работу браться». Тяжко вздохнув, он встал, застелил кровать, глотнул воды из бутылки, и неспеша побрел в столовую, машинально здороваясь с теми, кто его, торопясь, обгонял или шел тяжелым шагом навстречу со смены.
