Лягушки, как и люди, оставив позади зиму, спешили навстречу новой жизни. Они выкарабкивались из ила, где, прячась от стужи, спали летаргическим сном, и возвращались к жизни, повинуясь зову весны, вечному движению небесных светил. Под слоем ила они уловили колыхание вод и новых тростников, бег новых водяных жуков, прикосновение к волнам новых стрекоз. А может, их взбудоражили корни шпажника или влекла на сушу сама земля. И лягушки покидали свое вязкое укрытие. Тощие, бледные, они вылезали во вновь возрождающийся мир, разевали свои уродливые рты, вдыхали воздух, поводили сонными глазами. Постепенно они вспоминали, как надо язычком ловить насекомых, как прыгать на мускулистых лапках. И тогда, оставив позади болото, устремлялись к новой жизни. Принюхивались, определяли направление и начинали свое паломничество в обновленную влажность, в обновленный мир.
Они продвигались вперед, ничего не видя вокруг, не замечая ни Шеннона, ни друг друга. Их, словно магнитом, тянуло к новой воде, которая все приближалась. Они шлепались в вереск, в ямы, на пригорки. Им было все равно. Они продолжали свое неутомимое скакание, оставаясь слепыми и глухими ко всему, что не обладало силой этого магического притяжения.
Шеннон присоединился к этому молчаливому таинственному галопу. Вместе с ними он достиг заводи и увидел, как они застыли в восторге, очарованные серебряными бликами, которые щедро расточал тонкий серп лупы. Потом одни кинулись в воду, другие продолжали наслаждаться открывшимся их глазам зрелищем. Их ждала влага, обильная пища, счастье лета.
Вдруг Шеннон заметил, как одна из лягушек, приблизившись к другой, издала сначала тихое, почти нежное, а затем трепетное от страсти кваканье, и обе закружились в милом и нелепом танце. Другие пары последовали их примеру, и вот берег превратился во дворец, где состязались трубадуры, в поле любви, в ложе объятий. Он представил себе, как через несколько дней в воде появится бесчисленное множество клейких мешочков с икрой. Они опустятся на дно и там, в иле, набухнут, как первые живые существа миллионы лет назад. Чудовищные существа — полурыбы, получетвероногие — начнут, как и тогда, свою яростную охоту на насекомых и личинок, чтобы произошло их невероятное превращение. И так будет длиться до тех пор, пока не придет конец теплу, тогда они снова вернутся в ил, погрузятся в летаргический сон, повинуясь вечной смене времен года.
Шеннон поднял лицо, вдохнул влажный воздух, насыщенный запахом гнили, и стал разглядывать тонкий серп луны в вышине. Он уже готов был вознести молитву бессмертной Исиде, благодаря за любовь, дающую неиссякаемую силу природе. Но за него это сделали другие. Сначала несколько, а затем сотни и сотни лягушачьих глоток наполнили своим ритмичным кваканьем необъятную ночь.
И этот вопль возрожденных лягушек, еще трепетный от любовных игр, повторил извечную хвалу богам девственных лагун эпохи огня и потопов еще до появления животных и людей. Только эти голоса, хриплые, монотонные, прерывистые, но отчетливые и упорные, могли вывести из зимней спячки планету.
Да, зиме пришел конец. На другой день сплавщики, продвигаясь по реке, уже не так тесно сжатой утесами, вдыхали новый, не похожий на прежний, воздух. Вода торжествовала свою победу над горами и скалами. В тот же вечер — уже на подступах к Сотондо — они увидели паром между Морильехо и Карраскосой, смутные очертания полей, низких холмов и прогалин, над которыми возвышались Тетас-де-Виана — вершины-близнецы Алькарии. И их охватило волнение, какое охватывало всех паломников во все времена, когда они достигали наконец земли обетованной.
В ту ночь теплый воздух, испарения, исходившие от земли, и сияние звезд опять не давали уснуть Шеннону, и он отправился побродить. Русло Тахо уже можно было различить сквозь редеющий туман, предвестник близкого утра.
Еще до света и красок день начинался с запахов, дурманивших своим ароматом. Внезапно занялась заря, и небо заиграло тысячью прекрасных оттенков: от багряных до золотых. Выскочила куропатка, побежала вразвалочку, несколько раз взмахнула крыльями и взлетела, на какой-то миг с упоением распластав в воздухе свое тяжелое тело. Толстая светлая зайчиха и быстрый темный заяц сорвались со своего ложа из-под самых ног Шеннона. В кустах виднелись следы борьбы: взрыхленная земля, клочья шерсти, выдернутые перья и даже пятна крови — следы жестокой расправы над жертвой, принесенной в честь воскрешения весны.
