— Антонио… — робко произнесла она, не в силах справиться с волнением. Но тут же, овладев собой, повторила: — Уходи, Антонио. Они на тебя разозлятся.
— Они пошли есть… — презрительно проговорил он и, улыбаясь, спросил: — А если даже и увидят?
— Ты же слыхал: каждый… — уклонилась она от прямого ответа.
Но Антонио, опустившись рядом с ней на колени, прошептал ей на ухо:
— Но ведь я не каждый.
— Не надо, Антонио… Иначе мне придется уйти, а я сейчас не хочу.
— Тем лучше. Иди домой и подожди меня там.
— Мне некуда идти.
Антонио не стал ни о чем расспрашивать, увидев скорбь и тоску, но не объяснение в ее глазах. Он только произнес:
— Судьба; все-то у нас с тобой одинаково. Я рад, что ты идешь с нами. Все образуется. Но только, чур, я — это я, а они — это они.
— Они — это Франсиско, Кинтин, Двужильный, Горбун, сам Сухопарый и… Ройо.
— Кто?
— Ирландец.
— 11очему ты зовешь его Ройо?
— Tie смотри на меня так. Это его имя.
— Он-то не отобьет, куда ему! Но меня бесит, что он на тебя так пялится. Выкинь его из головы.
«О матерь божья, неужели он ревнует?» — радостно подумала Паула. Ей вдруг захотелось немного подразнить Антонио.
— С какой стати? — вызывающе спросила она.
— Смотри у меня!
— Да кто ты такой, мы с тобой и двух слов-то не сказали.
— Слов? — презрительно произнес он. — Зачем слова бабе и мужику, если в них обоих кипит кровь и они знают то, что им надо знать! Разве мы с тобой не поняли друг друга в первый же день? Или твое лицо обманывает меня всякий раз, как я на него смотрю? — спросил он, все больше распаляясь. И схватив Паулу за плечи, заставил ее взглянуть себе в глаза. Затем снова улыбнулся: — Слова… кому они нужны!
— Что поделаешь, — сдалась Паула, — чему быть, того не миновать… А потом ты поступишь со мной так же, как поступают все мужчины, когда женщина им отдастся: бросишь… Ах, Антонио, я ведь совсем не такая! Я не хочу больше страдать, Антонио, и мне тогда останется только убить себя!
Этот крик, идущий из самой души, потряс невозмутимого Антонио. Улыбка сошла с его лица, и он серьезно сказал:
— Па сей раз ты останешься жива.
Вздох и безмолвие. Безмолвие стремительно бегущей воды, трепетных ветвей, легких, вездесущих птиц. Антонио почти слово в слово повторил фразу, сказанную им в день их первой встречи:
— Твой кувшин выскользнет в воду.
Она вздрогнула, очнувшись от раздумий, и принялась мыть посуду. Страх снова ножом полоснул се по сердцу.
— Уходи, уходи, ради бога!
Антонио спокойно поднялся и, уходя, уверенно сказал:
— Они слепы… Иначе я опоздал бы.
Но они не были слоны. Поело ужина Сухопарый отвел Антонио в сторону.
— На пару слов, приятель… Куда это ты исчез, когда мы возвращались?
— С каких пор, Сухопарый, ты стал следить за мной?
— Чихать я на тебя хотел… На реке была Паула… Не вздумай увиваться за ней, а то плохо кончишь, парень. Раз я терплю, пусть все терпят.
— По, Сухопарый…
— Меня зовут Дамиан для таких разговоров… И заруби себе на носу: Паула здесь для всех. По-хорошему — так по-хорошему, а по-плохому — так по-плохому. Ясно? Для всех — так для всех.
— Слыхал, знаю.
— А знаешь — веди себя как положено. Тут все пляшут под одну гитару, а той задаю я. И если кто собьется, тому мы этой гитарой проломим башку.
— Вот что, Дамиан, я не сказал бы, что девушка мне не нравится, но…
— А сказал бы — так был бы самым последним брехуном на свете.
— Но я согласен с тобой.
— Так не забывайся.
Они вернулись назад как ни в чем не бывало, но все поняли, какой между ними шел разговор. «Да, весна вступает в свои права», — подумал Шеннон. Она будоражила этих людей, сплавлявших лес и строивших запруды, даже после того, как они засыпали, сломленные усталостью, не слышно было ни единого вздоха. И все же было в ночи что-то такое, что волновало и вместо с тем угнетало. Не в силах дольше оставаться в неподвижности, Шеннон скинул с себя плед и не спеша отправился пройтись.
Оп добрел до реки. Потом вернулся, обогнул заброшенную плотину и снова очутился в поле… Это было невероятно: земля вздрагивала у него под ногами, подпрыгивала. Пет, глаза его не обманывали: в темноте среди трав скакали маленькие бугорки. Маленькие комочки земли прыгали то тут, то там, словно пузыри в кипящей воде, с ритмичностью барабанной дроби.
Ио то была не земля, то были лягушки! Шеннон убедился в этом, едва приблизился к одному из бугорков, готовому подпрыгнуть. Десятки, сотни лягушек прыгали вокруг него. Не скопом, а поодиночке, то сталкиваясь, то обгоняя друг друга, то удаляясь, безучастные ко всему, но все в одном направлении.
