– Ганн, – позвал я осторожно, чувствуя: может случиться нечто роковое, что остановить не смогу.
Я попытался открыть дверь, но она была заперта. Следом на дверь обрушились удары, и послышались мои жалобные слова:
– Ганн, что ты делаешь? Ганн!
Из меня вырывалось «отец», но я боялся, что это слово пробудит в нем злость. Я не видел ни его лица, ни даже затылка, не слышал его голоса, лишь приближающиеся шаги. Тогда я с облегчением предположил: пуля из ружья будет адресована мне. Боже, как я этого хотел! Все лучше, чем простреленная голова Ганна.
Но шаги остановились у двери, и по глухому, продолжительному, снижающемуся шороху одежды я понял, что Ганн сел на пол.
– Открой мне! – Я заколотил в дверь так, что едва слышал собственные слова. – Что ты задумал?! Открой!
– Помолчи, Пит, – измученно произнес «отец» из-за двери. – Помолчи. Давай с тобой просто помолчим.
– Что ты несешь?! Открывай!
– Хоть раз в жизни, непослушный мальчишка, сделай то, что я прошу! – грозно скомандовал он.
Я постарался сделать так, как он просил: прекратил стучать в дверь, звать, выровнял дыхание. Но успокаиваться даже не думал. Я догадывался, чего хотел Ганн, и не собирался позволять ему осуществить задуманное. Но я, увы, чувствовал, знал и видел, что беспомощен.
– Ганн, – начал я тихо, – не надо. Пожалуйста, не надо. – По щеке скатилась очередная слеза, и я всхлипнул, прижимаясь к двери. – Может, я и не твой ребенок. Может, я обычный парень с улицы, которого ты подобрал, но для меня ты был и будешь
Мое учащенное дыхание было громче произнесенных слов. Отчаянный крик, мольба остановиться вырывались наружу. Из последних сил, зажимая рот рукой, я сдерживался, отсчитывая секунды, понимая, что каждая может стать для Ганна последней. А значит, и для меня.
– Почему ты никогда не говорил мне таких теплых слов? – спросил он. – Ты стыдился их?
– Ганн, умоляю…
– Но боль уже порождена. Неважно кем. Каждый сам решает, как с ней справляться.
– Прошу, не надо! – Я опять ударил по двери. Паника сорвала меня с цепи.
– И это мой способ…
– Прекрати это, чертов ублюдок! – Я начал колотить в дверь ногой, затем еще и еще. – Как ты можешь так говорить, когда у тебя есть я?! Как ты можешь решать сделать это передо мной?! Как ты можешь, сволочь?!
– Разве для тебя это имеет значение? Твои взгляды на жизнь, – он ухмыльнулся, – всегда были такими своеобразными, так почему ты сейчас так реагируешь?
– Заткнись и открой мне дверь! – Я опустился на колени спиной к двери. – Как же ты, старый ублюдок, не понимаешь, что дорог мне?! Ты – мой отец. Самый настоящий! Ты… ты… единственный, кто у меня есть. Поэтому умоляю… Не оставляй меня! Не оставляй…
Я выложил все карты на стол, сделал предпоследний шаг. Последний был за ним:
– Я не единственный.
В ту же секунду раздался выстрел.
Бывают упущенные, безвозвратные моменты жизни, которые, как нам кажется, мы могли изменить. Мы вертимся в кровати в три часа ночи, сидим за остывшей чашкой кофе, проезжаем свою станцию в метро, потому что запутались в собственных фантазиях о несбыточных мечтах. Вспоминаем детали, о которых никогда не задумывались, ищем новые варианты прохождения закрытого, потерянного пути, словно он вновь перед нами. Пытаемся пройти эту проклятую «игру» заново, но не можем. Именно этим я и занимался весь вечер и часть ночи.
В душе стало так пусто, что потребуются годы, чтобы заполнить ее заново. Комната Колдера перед глазами – телевизор, картина, книжный шкаф, ваза с цветами, закрытые шторы – давно превратилась в единое серое полотно, на котором я вырисовывал каждое мгновение минувшего дня.
Если бы я вошел в комнату…
Если бы, даже оказавшись снаружи, выломал дверь, а не бессмысленно плакал и раскрывал душу, которая, как оказалось, была не нужна Ганну…
Я был не нужен ему. Моя жизнь, мое жалкое существование, мое горе не смогли его остановить. Его собственные чувства и цели оказались важнее меня.
Но я его не винил. Я не имел на это права.
Ганн, надеюсь, на том свете тебе будет лучше. Там нет болезней, нет обмана, нет смерти, нет возможности совершить грех. На том свете нет того, к чему ты стремился, с чем боролся, чего боялся.
Надеюсь, тебя нет сейчас рядом со мной и ты не видишь моих слез. Надеюсь, ты не жалеешь о том, что сделал с собой. Ведь именно моя хрупкая вера в твое твердое решение сделать это держала меня там, откуда ты так бесстрашно сбежал.
Ганн, если все же ты здесь и можешь прочесть мои мысли, то знай: я не злюсь на тебя. Я – эгоист – пытался удержать тебя в этой жизни, чтобы не остаться одному. Все потому, что сам был слишком труслив, чтобы уйти. Я боялся боли. Боялся, что, увидев ангелов смерти, пожалею о совершенном.
Но скажи мне, Ганн: разве ты действительно разлюбил меня как сына? Разве, говоря мне уйти, действительно хотел, чтобы я ушел? И стань я тебе безразличен, позвонил бы ты Колдеру?
