Я не знаю, что стало бы со мной, не окажись того рядом. Услышав мои крики еще за дверью, он влетел в квартиру, понимая, что случилась беда, а увидев меня на полу, обессиленного от горя, бессмысленно бьющего в дверь в жалких попытках открыть ее, упал рядом со мной на колени и прижал мою голову к своей груди. Ослепленный самой болезненной потерей в жизни, я не сразу понял, кто сжимал меня в объятьях, но, увидев расплывающимся от слез взглядом Колдера, не думая ни секунды, обнял его в ответ, почти душил, разделяя с ним свои чувства. Но его робкие поглаживания по моей голове и мягкие объятья дали мне понять: ему было достаточно услышать меня, чтобы испугаться и растеряться.
Он не спешил звонить в скорую и вызывать полицию. Казалось, в те отчаянные моменты его главной задачей было успокоить меня. Он чувствовал ответственность, посмертно возложенную на него Ганном, принял робкое, но эгоистичное, эмоциональное и порой бесчувственное прижавшееся к нему наследие. Он понял: что бы я ни говорил, как бы ни отрицал – он один есть у меня здесь и сейчас. Единственный, кто смог прийти на помощь.
Колдер вызвал всех, кого нужно, и вывел меня на улицу.
Здесь была другая жизнь – без трагедий и неожиданных потерь. Здесь люди болеют и выздоравливают. Здесь люди умирают потому, что пришло их время. И никто, ни одна душа, проходя мимо, не знала, почему я, бледный, заплаканный парень, сижу на скамейке и смотрю сквозь них, словно они – лишь серая дымка на фоне моих представлений об этом опустевшем мире.
Что толку в мире с его миллиардами человек, если самого важного и близкого сердцу в нем больше нет? Что толку думать о страданиях других людей, когда не можешь справиться с собственными? Что толку думать о несправедливости, словно только что узнал о ее существовании?
Важно было лишь то, что я имел здесь и сейчас. То, что, как я думал, и должен был иметь. То, что, как я думал, естественно, и потому не придавал ему значения, витая в непроглядных облаках и не думая взглянуть с обманчивых небес на праведную землю. На то, что могло исчезнуть в любой миг.
Теперь я знал, что чувствовал Ганн, теряя детей. «Я должен был быть с ними дольше» – вот мысль, съевшая его, не оставив и следа.
Скажи мне,
«Я не единственный», – сказал ты мне перед смертью, а перед этим позвонил ему.
Ты никогда не признался бы мне: ты знал, что мне будет больно без тебя, и, осознавая это, позвал того единственного человека, который смог бы понять мои чувства после твоего ухода. Ты не хотел, чтобы я плакал в одиночестве. Ты не хотел оставлять меня одного.
– Привет, Питер. Мне стало известно о случившемся… Это большая потеря. Не могу представить, что ты сейчас испытываешь… Наверное, нам придется перенести съемки, чтобы дать тебе отдохнуть. Знаешь, думаю, тебе стоит уехать из города, слетать в Айдахо. У меня там есть небольшое ранчо, там никто не живет, но заброшенным я его не назвал бы. По правде сказать, там и должны были бы пройти следующие съемки, но… Отдохни и, как будешь готов, набери меня. Пока.
Не знаю, когда Кристиан записал свое сообщение на автоответчик. Я и не думал, что он может позвонить и выразить соболезнования. С утра я услышал не одно утешительное слово, но все были как под копирку – одинаково поспешными и бесчувственными. Сообщение прислал даже Роллинс. Его искренне печальный тон будто раскрыл его другую личность. Сколько знал этого извращугу, ни разу не видел его без улыбки, игривого взгляда и легендарных вызывающих «гейских» образов.
Оказалось, и Кристиан не всегда был изворотливым пройдохой. Но, возможно, именно это качество заставило его совесть пробудиться и окатить своим негромким звоном все сознание. О чем бы он ни думал, давая мне отсрочку от съемок, я был ему благодарен.
Я слышал за дверью нескончаемые шаги и разговоры. До меня донеслось слово «похороны», и я почувствовал необходимость наконец выйти из мира страданий, чтобы вернуться в реальность и разобраться с последствиями ухода Ганна. Но я не мог заставить себя встать с постели. Пропитанные теплом одеяла окружили все тело и дарили приятные ощущения, которых я так жаждал: спокойствия, которого смог достичь лишь ближе к утру после бессонной ночи и мысленных разговоров с Ганном, просьб простить меня за каждое обидное слово и каждый недобрый взгляд. Вернусь обратно в реальность – и придется увидеть его тело, говорить о нем, объяснять, искать нужные слова и наконец признать его смерть как факт, посмотрев на нее сквозь призму мимолетной обыденности. Принять это как горестное событие, о котором однажды все забудут. Но для меня это было гораздо больше, чем просто факт. Это была жизнь в ее неоспоримом виде. Она не подлежала обсуждению. О ней не должен был знать никто. Только я. Все наши тайны и чувства умрут вместе со мной, и даже если придется сказать пару слов перед публикой, я честно признаюсь: «Мне больно о нем говорить». И заплачу. Мне не придется себя заставлять.
