Эгоистично я решил, что Колдер поможет мне с похоронами. Вернее, сам все сделает. Я нагло собирался воспользоваться его добротой, открытостью и… чувствами ко мне, чтобы снять с себя хотя бы одно тяжелое бремя. Но ему, кажется, это было в удовольствие.
Ганн, мог ли ты предвидеть свой уход и намеренно познакомить меня с Колдером, чтобы потом не оставить меня одного?
Какой же ты, оказывается, хитрец…
Я проснулся серым днем, когда голоса и шаги за дверью стихли, а на прикроватной тумбочке ждал теплый, но запоздалый завтрак: чай, тосты с вишневым сиропом и украшенный маринованной вишенкой большой кусок чизкейка. Завтрак сладкоежки-перфекциониста, а сахар, помноженный на красивую подачу, как известно, повышает настроение. Даже еду Колдер подобрал специальную, рассчитывая хоть на секунду порадовать меня. А может, дело в его воспитании? Или вся еда на его кухне – это чизкейки с тостами, пирожными и тортами? Не удивлюсь, если так. А холодильник, наверное, – рай вегетарианца или человека, помешанного на здоровом питании. Я загорелся идеей проверить свои забавные гипотезы.
Забавные… Еще утром я стирал слезы со щек, чувствуя незаполняемую пустоту, а теперь шучу о кухне Колдера… Ганн бы не удивился. Он бы усмехнулся и похлопал меня по плечу, подгоняя отведать завтрак. Я так и сделал. Сладкий вкус лакомств ненадолго, буквально на какие-то мгновения, избавил меня от печали.
Я вышел из комнаты, как ребенок, волоча за собой одеяло. Увидев спящего на кухонном столе Колдера, я ощутил укол вины: он был, по сути, Ганну никем, но взял на себя ответственность, возложенную на меня. Всю ночь и часть утра он разговаривал с теми, с кем я должен был разговаривать, решал проблемы, которые я должен был решать. У него могли быть иные планы на эту ночь и предстоящий день: выспаться и отрепетировать будущее выступление, записать песню или сочинить текст для новой. Но вместо этого он посвятил свое время мне.
Стыд стал очередным дротиком, брошенным в меня судьбой. Я должен отблагодарить его, восполнить свой долг хоть немного. Но сделать это не ради снятия очередного камня с души, а для Колдера, чтобы тот знал: Питер – не всегда бездушная тварь, не способная понять его чувства, смотрящая на всех с высоты своего немноголетнего жизненного опыта и часто ошибочных утверждений, он может быть настоящим, обойтись без притворства.
Тогда я задумался: не потому ли Колдер так быстро разобрался со всем, что касалось смерти Ганна, что был не новичком в этом непростом деле?.. Но откуда мне знать настоящую историю его жизни, спрятанную под искусными лишними мазками?
И вот другой вопрос: как мне ему отплатить? Как заставить в эти нелегкие времена улыбнуться?
Передо мной холодильник, набитый уже забытой мной здоровой едой. А еще есть я – парень, не способный правильно приготовить жалкий тост. Но проснувшийся Колдер избавил меня от метаний, сонно выглянув из-за рук. От его неожиданного пробуждения я сделал шаг назад. Кажется, он хотел мне улыбнуться, но, вспомнив о моей утрате, надел маску холодной скорби и спросил:
– Ты поел?
– Да… спасибо, – не сразу вспомнил я о благодарности.
– Ты… – начал Колдер. Он не знал, как отныне разговаривать со мной. Тот откровенный, но мучительный разговор, и вот теперь – уход Ганна.
Кем я отныне должен считать Колдера? Знакомым? Другом? Приятелем? Партнером?
– Я со всем разобрался, – он виновато поджал губы, осознав, что слово «разобрался» могло меня ранить. Но это было не так. Я знал, что ему было тяжело говорить. Не легче, чем мне. – Единственное, ты бы хотел, чтобы его… или?..
– Похоронили, – твердо ответил я, словно давно так решил, хотя сам за все время ни разу не подумал об этом. – Его дети похоронены, и я думаю, он хотел бы, чтобы и его предали земле.
– Хорошо. – Колдер устало вздохнул и встал со стула. – Тогда я сейчас позвоню и…
– Нет. – Я перехватил его руку. – Я сам. Я должен… сам.
Сердце колотилось в груди, совсем как накануне смерти Ганна. Я словно вновь был в том коридоре, прижимался к двери, за которой еще теплилась ускользающая жизнь, и стучался в двери, стучался что есть сил, крича и моля. Я делал это потому, что боялся остаться один. Я не думал о жизни самого Ганна. Его утрата заставила меня выучить этот урок, и сейчас я хотел взять на себе похоронные тяготы, чтобы дать Колдеру отдохнуть.
Я выучил и другой урок: не скрывай своих чувств. Особенно от тех, кто стал важной частью твоей жизни. Иначе может наступить момент, когда ты соберешься показать их, а будет уже поздно.
– Спасибо. – Я смягчил хватку, смотря ему в глаза. Как же это было тяжело: обнажать настоящего себя, демонстрировать свою искренность, а теперь еще показывать слезы – слезы благодарности. Боже, я стал слишком ранимым. – Спасибо, что пришел и помог. Если бы не ты… не знаю, что со мной стало бы.
Колдер был напуган. Из-за моих слез, благодарности, слов – я не знал, но ощутил нестерпимое желание, сравнимое с отчаянием, повторить наше объятье.
