– В Бомоне нам будет очень уютно! Мадо так обрадуется встрече! Мы будем устраивать пикники, гулять по берегу реки… Совсем как раньше… Габриелю наверняка понравится! И воздух там намного чище, чем в городе.
Она достала из шкафа груду чулок, перенесла ее на кровать и стала раскладывать вещи попарно. Тонкий шелк, теплая шерсть… из коридора послышался смех Габриеля и Мари. Что ж, Луизетта права: сын справлялся со своим горем и с переменами в жизни лучше, чем она. Интересно, что его сейчас так насмешило? Она вернулась к шкафу, вынула стопку нательных сорочек. Их предстояло перебрать, чтобы отдать те, что изношены сильнее, монахиням на нужды больницы или для бедняков. Может, отдать им и пару платьев? Вряд ли там, в Бомоне, ее будут приглашать на большие приемы…
Просунув руку под вторую стопку сорочек, она нащупала что-то твердое. Вытащив шкатулку, она с минуту не могла отвести от нее глаз. Потом ей снова захотелось плакать. Она открыла крышку.
Увидев ее содержимое, Изабель упала на колени. Она сотни раз касалась каждой из этих вещиц – и пожелтевшей игральной карты, и медальона из потемневшей от времени бронзы и этого выточенного из рога колечка… Она взяла кольцо и надела его. Оно сжало палец сильнее, чем раньше. Изабель тихо проговорила вслух:
– Перед лицом Господа я, Мари Изабель Элизабет Лакруа, ради жизни, которая течет в моих жилах, и ради любви, которая переполняет мое сердце, беру тебя, Александера Колина Кэмпбелла Макдональда, в супруги…
Она сжала пальцы и разрыдалась. Спустя какое-то время потянулась за медальоном на шелковой ленте и прижала его к мокрой щеке. Такой холодный… Она сомкнула веки, и в памяти всплыли обрывки разговора:
Она с новой силой ощутила, как болит рана, нанесенная когда-то Александером, – его злыми словами, сказанными там, на берегу реки, накануне его отъезда в Верхние земли.
– Алекс, этот медальон для меня – самое прекрасное из украшений!
Она повязала ленточку на шею и погладила медальон пальцем. Потом взяла игральную карту. Это был червовый туз. Сломанным ноготком она провела вдоль начертанной на карте фразы: «
– Жизнь, Алекс, это полотно, сплетенное из счастливых моментов. Сожаления точат его не хуже моли… Нужно иметь большую смелость и мужество, чтобы попытаться залатать прорехи. Не знаю, получится ли у меня… Я должна думать о Габриеле. Ты меня, конечно же, поймешь.
Она посмотрела в приоткрытое окно. С улицы доносилось поскрипывание повозки, проезжавшей мимо дома. Возница, местный поставщик дров, жаловался соседу на плохие дороги. Синичка села на оконную створку, но через пару мгновений уже упорхнула в бесконечную голубизну неба… Изабель сунула карту в карман и вернулась к уборке.
Сидя в недавно обустроенной мастерской, которую, впрочем, в ближайшем будущем она намеревалась покинуть, Изабель смотрела на готовый эскиз. Руки ее и подбородок были испачканы рашкулем – столь любимым художниками карандашом из ивового угля. Лицо получилось вполне узнаваемым, но только… слегка безжизненным. Изабель сделала губы пухлее, подправила уголок глаза, удлинила бровь. Да, так лучше! Она улыбнулась, вполне довольная собой.
– Мама, мамочка!
Личико, с которого был нарисован портрет, выглянуло из-за приоткрытой двери. «Пожалуй, подбородок я закруглила чрезмерно», – подумала она и вернулась к работе.
– Мамочка, идем ужинать!
– Я еще не закончила! Попроси Мари поставить мою порцию в кухне у печки.
– А ты еще долго?
– Нет, Габи, я скоро приду.
Мальчик пробормотал что-то себе под нос и скрылся за дверью. Изабель вздохнула. Ей не хотелось лишний раз сталкиваться с прислугой и видеть вопрошающие взгляды – все ждали, когда же она определится с датой отъезда. Семейство прежних владельцев, которое до сих пор не покинуло усадьбу в Бомоне, тоже хотели знать, когда она намеревается вступить в права владения. Создавалось впечатление, что даже смена дня и ночи зависит от нее, Изабель.
Она склонила голову, прищурилась. Что-то не так с улыбкой мальчика… Кончиком пальца она стерла тень под носом, потом карандашом чуть удлинила линию рта.
– А если так?
Укрупнила подбородок, сделала менее выпуклым лоб, а скулы, наоборот, более рельефными, слегка изменила линию роста волос и носа… Отложив рашкуль, она оценивающим взглядом окинула картину. Перемена была впечатляющей.
– Отлично! Теперь дело за цветом! Хотела бы я знать, куда Габриель положил… Ах, вот и они!
Она поставила коробку с пастельными карандашами к себе на колени и выбрала самый чистый и глубокий оттенок синего. Спустя мгновение глаза на портрете ожили.
– Мамочка, а что ты ’исуешь?
– Ой!
Изабель вздрогнула от неожиданности. Коробка упала на пол, мелки рассыпались по полу. Габриель охнул от огорчения.
– Мамочка, п’ости! Я не на’очно!
Изабель закрыла глаза и набрала в грудь побольше воздуха, стараясь успокоиться.
