Он пошатнулся и, чтобы не упасть, схватился за ручку входной двери. Она открылась, и Александер растянулся во весь рост на полу, причем так, что ноги оказались в доме, а голова – на улице, под дождем. Изабель подбежала к нему, нагнулась и стала трясти за плечи.
– Ты всю ночь собираешься так лежать? Хочешь, чтобы весь дом залило дождем?
– Ну-ка, вставай! Какой пример ты подаешь сыну? Этого еще не хватало: отец – пьяница! Да вставай же!
«Какой пример ты подаешь сыну? Этого еще не хватало: отец – пьяница!» Слова проникли в затуманенное сознание Александера и произвели эффект молнии. Где-то совсем рядом громыхнул гром. Он перевернулся на бок. Дождь хлестал по лицу, вода затекала в рот. Он облизнул губы и сглотнул.
–
И он закрыл лицо руками.
– Мама, что с мсье Александе’ом? Ему плохо? Он гово’ит ст’анно… Скажи, он уми’ает? Он ум’ет? Я буду хо’ошо себя вести, обещаю! Я всегда буду слушаться, всегда! Я не хочу, чтобы он уме’ из-за меня!
– Улитка проклятая…
Александер качал головой из стороны в сторону, глаза его смотрели в одну точку. Изабель поджала губы. Она решила не поддаваться жалости. Он избил Габриеля, вот о чем надо помнить! Такого она больше не допустит! Пообещав себе, что выскажет ему все, как только он протрезвеет, она склонилась над мужчиной. Схватив его за грязные щиколотки, она повернулась и сказала Габриелю успокаивающе:
– Мсье Александер не умрет, любовь моя! Он просто… очень устал за день.
И она потянула Александера от двери за ноги. Мари, которая до сих пор тряслась под одеялом, она приказала не допускающим возражения тоном:
– Мари, иди и помоги мне его втащить! И перестань ныть!
Габриель перебрался с кровати на лавку и с тревогой наблюдал за происходящим. Изабель с Мари стоило большого труда затащить шотландца в дом и закрыть дверь. И, надо сказать, вовремя – у порога уже успела натечь огромная лужа. Оставался вопрос, что теперь с ним делать? Не выгонять же опять под дождь? Мари вопросительно посмотрела на свою госпожу, которая начала раздевать лежащего на полу мужчину.
– Я сама управлюсь! Ложись, Мари! Лужу я тоже уберу. Хотя постой… Можешь взять к себе Габриеля? Только на эту ночь. Мне еще долго придется возиться, а он наверняка не захочет спать один.
– Конечно, мадам! – воскликнула девушка. Она даже обрадовалась, что теперь будет не одна.
Уложив и поцеловав сына, Изабель сходила в кухню за одеялом, потом присела возле Александера. Лицо спящего разгладилось и казалось спокойным. Она представила, каким он был в детстве. Наверняка похожим на Габриеля… Интересно, и любопытный был такой же? И выдумщик? По сути, все шалости сына были продиктованы не злым умыслом, а живым и пытливым умом. Знать бы, какие моменты счастья и невзгод выковали характер Александера…
– Кто ты, Аласдар Макдональд? Бывший возлюбленный? Отец моего сына? Но кто еще? Что тебя так мучит?
Нежным жестом она отвела мокрую прядь от его лица. Рот Александера был приоткрыт, и Изабель отметила про себя, что зубы у него все на месте и все – здоровые. Она вспомнила, что Пьер, потеряв два резца, обратился к доктору, и для него сделали вставные зубы из слоновой кости, которые при помощи золотых нитей крепились к смежным зубам.
Намереваясь укрыть Александера, она окинула взглядом его фигуру. Провела пальцем по вытатуированной на плече волчьей голове, придававшей ему сходство с индейцем… Взгляд ее скользнул по обтянутым вылинявшими штанами бедрам, по заляпанным грязью голеням. Геометрический мотив на них был выполнен в том же стиле, что и рисунок на бицепсах. В нем прочитывалось многократно повторяемое изображение черепахи, окруженное переплетенными линиями. Изабель доводилось слышать, что некоторые вояжеры покрывают свои тела татуировками на индейский манер. Наверняка они были и у Этьена, и у многих других торговцев пушниной, приходивших к Пьеру в кабинет по делам. А однажды ее муж обронил, что иные смельчаки подвергают татуированию даже свои интимные органы.
Но большее впечатление на нее произвели все-таки не рисунки, а жуткие шрамы на ногах шотландца – гладкие, розовые, лишенные всякой растительности. У раненых в больнице монахинь ей не раз доводилось видеть подобные. Однако она так и не осмелилась спросить у Александера, где он получил такие ожоги. «Есть вещи, которые оставляют следы пострашнее, чем ремень!» «Я говорю не о телесных ранах, Изабель, а о том, чего ты совершенно не понимаешь!» Слова Александера снова и снова звучали у нее в голове. Теперь она понимала, что под каждым шрамом прячется еще один, куда более глубокий, который никогда полностью не заживет.
