Река надежды полностью

Колл ответил не сразу.

– Да, думаю, он сердится. Но все равно уже ничего не поправить – они с Аласдаром никогда не увидятся.

Он замолчал, давая время ей и себе собраться с мыслями. Потом заговорил снова:

– Думаю, если бы отец узнал о его смерти в тот день, когда мы встретились и я спросил, нет ли у вас новостей от Александера, он бы этого не пережил. Он тогда был едва живой после долгой и мучительной дороги… Так что, выходит, мне нужно поблагодарить вас, что вы… м-м-м… не стали торопиться. Хотя для вас это было бы так просто… Я хочу сказать, вы же знали, как больно мне будет об этом узнать, и вам, возможно, хотелось почувствовать облегчение…

Мадлен с удивлением уставилась на Колла своими зелеными глазами, но на лице его не было и тени ожесточения или обиды.

– Если уж нельзя отомстить солдату, который убил вашего супруга…

– Нет! Не говорите так!

– Tuch! Madame Мадлен, dinna lie to spare my feelings[186]. Вашу ложь мне слышать больнее, чем правду. Или вы думаете, я никогда не мечтал о мести? Что я не испытывал желания сорвать свою злость на первом встречном? Mo chreach! Many times I did! Too many![187]

Шли дни. Макдональд-отец разговаривал очень мало – только если без этого было не обойтись. Не зная, что у старика на душе, Мадлен не могла отделаться от мысли, что он на нее сердится. И только маленькой внучке удавалось вызвать у него на лице улыбку.

В третье воскресенье после прибытия в Квебек малышку крестили, и теперь Анна Мойра Макдональд стала в доме маленьким солнышком, в лучах которого все чувствовали себя счастливыми. Благодаря советам соседки Мадлен быстро научилась ухаживать за младенцем и теперь ловко управлялась с фаянсовым детским рожком: следила, чтобы один конец тканевой соски находился в молоке, а само молоко было не горячим и не холодным. Она с усердием стирала пеленки и пеленала малышку. Мадлен очень старалась, тем более что крошку Анну просто невозможно было не любить…

Девочка уже начала лепетать, пуская пузыри из слюны, и с ее личика не сходила улыбка. Ее рыжие волосики отросли, и она часто наматывала прядку на крошечный пальчик. Время от времени Колл уделял дочке пару минут – разговаривал с ней, пел песни своей родины, которые баюкали и сердце Мадлен тоже. Скоро это стало их ежевечерним ритуалом, после которого маленькая принцесса засыпала и созывала свою свиту уже только на рассвете…

С появлением малышки жизнь Мадлен переменилась. Однако молодая женщина знала, что у медали есть и оборотная сторона: Анна стала для ее сердца бальзамом, залечившим старые раны, и в то же самое время занозой, которая вонзалась все глубже. Она понимала, что наступит день и девочку отнимут, и тогда ей будет больно, так больно…

Мадлен закончила кормление и с легкой грустью посмотрела на малышку, которая цеплялась пухленькими пальчиками за ее шейный платок, царапая грудь своими крошечными ноготками. Запахло горелым. Вспомнив, что кастрюля до сих пор на плите, молодая женщина вскочила на ноги.

– Пресвятая Дева!

Она вытерла девочке ротик, передала ее отцу, который только что вошел в комнату, и побежала к плите. Слава Богу, успела! Чтобы порадовать старика Макдональда и отпраздновать второй месяц их пребывания на острове Орлеан, Мадлен приготовила праздничный ужин на хайлендский манер – густой овощной суп с поджаренным луком, запеченный паштет из баранины (она хотела приготовить знаменитый хаггис[188], но не нашла на рынке бараний рубец), карамелизированные колечки лука и коржики из песочного теста со взбитыми сливками (два противня сконов[189] пришлось выбросить, потому что они вышли несъедобными).

– Где вы были, Колл Макдональд? У меня дрова закончились!